Version: 2016-02-05
Toggle original text

After The Absolute

(http://www.richardrose.org/atatoc.htm)
The Inner Teachings of Richard Rose

by David Gold

with Bart Marshall

Forward by Joseph Chilton Pearce

2002


Notice: This book is gladly provided free as a service to sincere seekers.
If you find it of value, please thank the author by purchasing a copy
for your library and to pass on to friends. Thank you.

За Абсолютом

Духовные поучения Ричарда Роуза


Автор: Дэвид Голд при участии Барта Маршала.

Предисловие: Джозеф Чилтон Пирс

2002


Уведомление: эта книга с радостью предоставляется бесплатно в виде помощи искренним искателям. Если вы найдете ее ценной, то, пожалуйста, отблагодарите автора, приобретя бумажную копию – пополнить вашу библиотеку и дать почитать друзьям. Спасибо.


Перевод: sergey.stoyan[at]gmail.com, 2014

Файл: http://cliversoft.com/_translations/After_the_Absolute_.html




От переводчика

Все мы любим книги об успехе. Если духовные книги, то – о духовном успехе. Все полноценные истории должны завершаться грандиозным ликованием. И это правильно. Даже трагичнейшая и правдивейшая история историй, Евангелие, завершается Победой. Но эта книжка не такова – об этом лучше узнать сразу, чтобы уберечься от разочарования. У неё нет завершения, – той краеугольной части, благодаря которой отрывок жизни становится эталонным сюжетом. Она – скорее духовный дневник, исповедь. Отчет о поисках, которые не увенч..., которые – продолжаются.

Так что, хотя глубокие духовные поучения и занимают в ней значительное место, она особенно, пожалуй, интересна своей подкупающей, пронзительной искренностью, – интересна как невыдуманная, всамделишная и очень человеческая история, которую, что называется, можно потрогать руками, настолько она реальна – прозаична и необыкновенна. Благодаря таким книгам становишься в некотором смысле богаче еще на одну жизнь, еще на одну судьбу.

Несмотря на исповедальность, это – отнюдь не беспорядочный поток излияний: годы жизненного опыта и медитаций сказались в том, автору удалось, не потеряв ни в живости, ни в юморе повествования, приблизить элементы своей личной истории к тому символическому уровню, на котором они уже обращаются если не ко всем, то ко многим. Каждый сюжет в книжке по-своему краеуголен и предлагает вход в глубину. При этом автору достает почтительности перед Тайной бытия не делать окончательных выводов. Он из тех, кто как бы говорит: если ты чувствуешь ее вибрацию, ее непостижимость, – это и есть лучший ответ.

Если же сосредоточиться на самой сути явленной автором духовной судьбы, то движущая ею интрига оказывается мучительно близкой многим духовным искателям. Это – осваивание той коллизии, которая при первых с ней столкновениях представляется неразрешимым парадоксом: опыт запредельного пробуждает в человеке страстную жажду великой исполненности, столь чуждой страстей и желаний, что в её виду самый порыв к ней, будучи укоренённым в эго, разоблачает себя как самоподдерживающееся препятствие. Так начинается долгий и непростой процесс осознания человеком себя как части Целого, а через это – осознания Целым Самого Себя в человеке...

Теперь о другом герое книги, и в известном смысле – главном: духовном учителе автора, Ричарде Роузе. Его имя на момент публикации этого перевода неизвестно в русскоязычной сети. Кроме переводной статьи в википедии гугл не даст ничего. В двух словах, Ричард Роуз (1917 - 2005) был спонтанным, а значит – подлинным – мистиком, философом и поэтом. В семидесятых-восьмидесятых прошлого века в США он сформировал вокруг себя группу искателей истины и создал нечто вроде ашрама. Написал и издал несколько духовных книг, в интернете есть его статьи и стихи. Подробнее – англоязычный гугл в помощь: существует несколько сайтов, посвященных Роузу, его творчеству и работе его группы, на ютюбе можно найти сатсанги Роуза восьмидесятых годов.

Что касается «духовной теории» Роуза, представленной в книге, то те, кто знаком с книгой Петра Успенского «Четвертый путь», во многих пассажах узнают мысли Гурждиева. Также, то тут, то там можно отметить перекличку с мыслями Платона, принципом апофатического восхождения, практику сократического вопрошания, ну и, конечно же, – море дзена. На протяжении всей книги мы встречаемся с высказываниями Роуза по поводу кажущегося противоречия между необходимостью личного усилия и безусильностью, сделанными в разных обстоятельствах разным людям и освещающими её – по-разному.

Как это часто бывает, с уходом учителя его дело по видимости приходит в упадок. На сегодняшний день сайты, связанные с именем Роуза, выглядят заброшенными, скорее похожи на архивы. Но если рассматривать импульс, им заданный, как часть общего духовного движения в США, да и в мире, которое спонтанно проявляет себя то там, то здесь – дело другое. Люди, учившиеся у Розуа или как-то соприкасавшиеся с ним, активны и ведут духовные группы. О Роузе помнят. В англоязычной спиритуальной тусовке нередко можно увидеть ссылку на Ричарда Роуза, как авторитет, достойный ознакомления. Кажется, считается, что он один из тех, кто проторил путь тому, что на Западе ныне называют недвойственностью.

Особо стоит отметить великолепное предисловие Джозефа Пирса, контрастно отличающееся от предваряемого текста глубокомысленностью стиля. Оно, можно сказать, само является тезисным изложением целой философской книжки, втиснутой в несколько страниц, и, хотя плотность затронутых в нем смыслов несколько затрудняет восприятие, оно заслуживает внимательнейшего и вдумчивого прочтения – возможно, неоднократного. И тогда всё сказанное в нём складывается в стройную, полную глубины и мудрости картину.

Несколько замечаний о самом переводе. Курсивом выделены те же места, что и в оригинале, хотя и не всегда внятно, что хотел этим выделением сказать автор. То же касается и слов на заглавную букву. Возможно, – редакторская неряшливость.

Все примечания сделаны переводчиком.

И в заключение. Если позволительно выставлять эпиграф к переводу, то в этом качестве переводчик выбирает пожелание Роуза, выражавшееся им неоднократно: «Просто передавай это дальше. Просто передавай.»



Contents


Foreword


1. The Meeting

2. The Invitation

3. Benwood

4. The Absolute

5. The Path

6. The Farm

7. After the Absolute

8. The Intensive

9. Happiness

10. Between-ness

11. The Chautauquas

12. Transmission

13. Citizen Rose

14. Success

15. Entities

16. The Krishnites

17. Murder

18. The Gun

19. The Stagehand

20. Isolation

21. Seduction

22. Nostalgia

23. Fear

24. Outcast

Epilogue

СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие


1. Встреча

2. Приглашение

3. Бенвуд

4. Абсолют

5. Путь

6. Ферма

7. За Абсолютом

8. Интенсив

9. Счастье

10. Промежуточность

11. Шатокуа

12. Передача

13. Гражданин Роуз

14. Успех

15. Сущности

16. Кришнаиты

17. Убийство

18. Пистолет

19. Рабочий сцены

20. Уединение

21. Соблазн

22. Ностальгия

23. Страх

24. Отверженный

Эпилог


FOREWORD

Acknowledgments of greatness are generally postmortem. We seem to need a bit of "psychological distance" to see the full stature of some fellow human if that stature is out of the ordinary. The Roman church grants sainthood only well after-the-fact, usually, when the possibility of actual contact with said saint would take a bit of doing. This allows and encourages what Mircea Eliade spoke of as "mythological overlay," in which we tend to attribute greater-than-life characteristics to a deceased person. Thus Abraham Lincoln grew so strong posthumously that he reportedly had picked up a chicken house seven men couldn't lift and carried it ten miles, the weight and mileage increasing with the passing years. Eliade also points out, however, that such overlay doesn't take place with ordinary persons; only genuine heavy-weights are apt to bring on this historic process. So beneath the fanciful hyperbole with which we deck our dead heroes generally lies a personage powerful enough to attract such fancies. Over time such theatrics add to that very magnetic attraction for overlay, leading to inevitable distortion, but there is generally fire somewhere beneath all that tale-telling smoke.

In regard to someone still with us, however, we generally hear the equivalent of that famous query: "Can any good come out of Galilee" or, in the case of Richard Rose, "...the West Virginia mountains?" A reporter went to Oxford, Mississippi to gather impressions held by the local citizenry concerning their famous native son, Nobel laureate William Faulkner. "William who?" was the common rejoinder, "You mean Bill Faulkner? That olddrunk?" Indeed, a prophet is not without honor....

In the case of Richard Rose, the subject of the following chapters, we find neither a Nobel Laureate nor an old drunk, but a West Virginia farmer who had, all evidence indicates, achieved the highest spiritual state, that spoken of in classical eastern terms as one with God. Even more heretical to our western ears is Rose's own comment of having "become God." Just as expressed in the old adage: "If you're so smart, why aren't you rich?" our first reaction to the report of a West Virginia farmer having become "one with the Absolute" would be "Why wasn't he on the cover of Time Magazine?" Or why hasn't anyone heard of him? Where was his following; who were his PR managers, business accountants; where were his bank accounts in Switzerland, his hideaways in the Bahamas or Fijis?

David Gold intends that we should, indeed, hear of Richard Rose. From early college days, Lawyer Gold was a student of Rose, and hung in there for decades, surviving Rose's disciplinary demands. Now, with help from his friend and fellow-student, Bart Marshall, Gold has given us an account of this most unordinary of farmers, as seen by one disciple. Gold worked fifteen years on this manuscript, and our debt to him is incalculable. For here is what will surely prove to be a timeless and classic spiritual treatise. Further, Gold's telling-of-this-tale proves one of the most gripping, intensely interesting, dramatic, and indeed romantically-heroic-mythic yet poignantly human accounts I have ever read. It would make a fantastic, if unbelievable film, and is a profoundly important document. This book throws light on the perennial what-and-why enigma of our species; reveals the makings of a "new cosmology", and surely gives glimpses into as-yet undeveloped potentials we humans hold within us. That all this is found in an utterly absorbing narrative proves the old adage that truth is stranger than fiction.

As the narrator of the following, David Gold is everyman, the archetypical human longing to transcend that destructive dark shadow that haunts our species. Gold speaks to me because he is speaking all for us, and his account is not just a superb narrative but the universal drama, with the evolution of a species the underlying plot.

Richard Rose's own history proves yet another adage, that the creative "spirit" that sparks things "bloweth where it listeth" and no man knows its comings and goings. Rose, while coming out of a Catholic background, went beyond any and all inherited frameworks and calls to question nearly every notion we have of religions in general and the making of a saint or man of God in particular. Surely the ironclad and rather mechanistic, inviolable lock-step stages of enlightenment espoused by popular spiritual philosophers is called to question by the likes of Rose. While an intensely self-disciplined man, with a steely self-control, Rose followed no set discipline in his search for self, and his actual moment of awakening to his true nature came out of the most unlikely of all possible trigger-events, and in the most unexpected way. (Which actually bears out the truth of what a will-o-the-wisp "spirit" is.)

Rose thunders at us the conventional theme that our first and greatest challenge as humans is to become aware of who we are. Equally he states both an eastern and "Gospel" truism that we are ourselves the very God we so avidly seek elsewhere. In his ceaseless attempt to get his students to "see" who he was and become likewise, Rose employed "non-ordinary" phenomena of the first order, the heady stuff of miracles, that food for the ego's power-hunger that feeds so much of our new-age literature (though possibly few souls, as found in the Gospels, nothing new here.) Becoming one with the Absolute, or going beyond one's fragmentations into a state of wholeness, leads to miraculous powers, it seems, but miraculous powers can be had without becoming one with the Absolute, and Rose's focus was on that unity-state, not miraculous gimmicks. I saw fakirs in India who could do things that defied every concept we have concerning reality; who could completely reverse the ordinary causal processes of our world, within their own straits. But these were "psychic phenomena" and the gulf between psychic and spiritual is wide. The spiritual can encompass and even engender the psychic, but not the other way around, just as the infinite contains the finite, but not vice-versa.

Rose referred to a state called between-ness which involves suspension of our ordinary split between thought, feeling, and action. That is, we average citizens think one thing, feel something else, and act differently to either most of our time, making us truly a house divided against itself . We all exemplify Freud's famous trio of id, ego and super-ego, eternally at war with each other. We "do that which we would not do and do not do that which we ought to do, and there is no health (or wholeness) in us"' as Paul and the Book of Common Prayer lament.

In a state of actual wholeness of being, an undivided house, we have dominion over our world, a condition not as yet explored by us humans. Dominating nature a la science-technology is vastly different than this state of dominion, and Rose's "between-ness" is the gateway to that dominion. There one can function "in the world" but free of its crippling and harsh judgments and restrictions.

The Institute of Heartmath speaks of "entrainment between heart and brain," an alignment of frequencies clearly detectable on EEG and ECG machinery. In this state of entrainment between head and heart all the body oscillators go into sync and one's entire being is a single, integrated frequency. This opens up whole neural areas of brain previously unused, and makes available heretofore unexplored domains of experience and action. Alignment between heart-frequency and brain frequency is a new expression of an old problem, how one's individual will and a universal or "global" will can be brought into alignment. What one does with such alignment isn't quite open to individual whim and fancy, either, but subject to a further state, a "higher frequency" which the fusion of head and heart brings about.

There is also a condition of mind called "unconflicted behavior," through which non-ordinary events can be brought about (and, in fact, disastrous influences set into motion). Unconflicted behavior is simply functioning without internal conflict--easier said than done, but not necessarily either unifying or benevolent. Id, ego, and superego can go into sync so that thought, feeling and action are an undivided whole and one can then invest every vestige of self in a venture without reserve; throw caution, logic, emotion, rafionality, to the wind and, holding only to one's intent, bring about a "suspension of the ontological rules." At that point almost anything is possible and a person can employ this effect in ordinary affairs, take on tremendous power in situations and determine outcomes to an indeterminable extent. There is, however, no divine universal ethic monitoring the results, the function works positively or negatively, since such niceties as good-bad, positive-negative are the very criteria set up by our ordinary logic and reasoning--and set aside in order to function as unconflicted behavior. (Nothing can so debilitate us as moral conflict.)

In Heartmath entrainment and Rose's "between-ness" the same single-eminded intent and suspension of self-concern is necessary, but without the kind of investment or concern over outcome that ordinarily drives us. One's intent isn't for a singular goal or event, but for an alignment of wills, which alignment then determines outcome along lines unavailable to, and not restricted by, reason and logic. The negative possibilities of unconflicted behavior can't manifest in such entrainment, since a unified system can't work against itself.

Unconditional commitment to some act, with yet a total indifference to either the content, course of action, or outcome of that action, is similar to the central theme of Carlos Castaneda's semi-mythic hero, don Juan; the state of "faith" central to Jesus; clearly stated by Krishna in the Bhagavad Gita, and implied in James P. Carse's Infinite Play. One must be in some form of this state to willfully bring about non-ordinary phenomena, but far more importantly, this is the very state necessary to "merge with the Infinite" or become "one with the Absolute" - whatever metaphor fits one's spiritual -esthetic. So between-ness offers unlimited potential in our ordinary world, or the chance to go completely "beyond this world."

Rose considered his state of oneness-with-the-Absolute Zen-like, but, as with Zen or any spiritual "way, " problems arise when the teacher prescribes for the student a path and goal by which they too might become one with the Absolute. For we then have a closed, finite, goal-oriented struggle, with boundaries and established end results in mind. And this is the heart of the perennial paradox in the perennial Philosophy. Following goal-oriented, bounded procedures sets up a win-loose game of seriousness, and deadly serious too, because "soul" is concerned. This seriousness inevitably produces a guilt-producing criteria. Infinite openness and play close at that point, boxed into a finite game, which game or pursuit the student is anxious to conclude so that he or she might be "realized" and get on with real life. And so life is spent trying to "get there" so one can really live -- missing in fact the present moment in which everything takes place. "Today is the day" involves a paradox found in most spiritual disciplines, since most disciplines are ways to get-there someday, maybe.

The issue is that a finite pursuit can't lead beyond its own boundaries. The finite can't lead to the infinite. They are separate logical sets, so to speak. The logic of one cannot suggest or lead to the other. Yet, stuck in this finite structure as we are, we have no other materials with which to work than our all-too-finite mind and understanding. There is a real, true paradox here, but one which, as George Jaidar would say, is a threshold to a truth beyond paradox. Classical logic claims, rightly, that we can't have "both category A and Not-A simultaneously." We can't entertain two different and mutually exclusive logical sets at the same time; an unyielding either-or "law of the excluded middle" separates them. But this excluded middle, as that between finite and infinite, is the "crack in the cosmic egg," the true between-ness through which we can slip to the freedom of the infinite game. We are, however, either "there" or not. There is no bridge between, and we can't think our way there since thought is a product of our very finite orientation.

Rose was caught on the horns of this ageless paradoxical dilemma, as every spiritual teacher has been: how to lead one to the unbounded infinite through finite process. In trying to help others catch his same light, as spiritual teachers seem impelled to do, Rose inevitably set up finite boundaries, disciplines and practices he hoped would break through the students perceptual-conceptual blocks. But such endgoaling, working for enlightenment, finitizes the infinite openness involved, and grounds the hapless student in a double-bind, for, as Jim Carse explains it, he who must play, can't play.

I know of no spiritual teacher who has solved this dilemma, even that giant of history, Jesus. Perhaps, though, the dilemma is more apparent than real. Perhaps the value of someone who has "broken through" and moved to a higher dimension of life is not their guidance so much as their presence, their beingness. "If I be lifted up I draw all humankind toward me" may be the point. The "model imperative" operates here. The great value of our great beings may not be "secrets of the masters" or prescriptions for sure-fire spiritual success, but simply their having actually lived among us, emblazoning their image on our collective consciousness and memory, stirring us from our sleep with glimpses of a new way of being.

I have never met a full "graduate" from any of the many spiritual systems I have come across or participated in since the participants in all those systems seemed eternally struggling to "achieve the goal." Should they do so, perhaps they would simply disappear, drop into anonymity, with only the charlatans hitting the media, waving their enlightenment degrees in the air and competing for the paying students. An eastern saying is that the true Sufi is always anonymous, never known, except by another true Sufi . Small wonder Richard Rose never made the big-fish time, not even in his own tiny West Virginla pond.

But I think extraordinary people such as Richard Rose pop up continually in history, in varying degrees of intensity, to act as target cells for the rest of us. The target cell phenomenon in found in brain growth, and is a mysterious and awesome event that may well be carried throughout the whole of our life process.

For the first four months or so of growth in our mother's womb, our brain grows as a simple homogenized "soup" of randomly mixed neurons, a chaos of unformed material. This growth hits a "critical mass" somewhere between the fourth and fifth month, at which point certain large and unique "target cells" appear. No one can explain the sudden manifestation of these strange and powerful cells, which immediately send out a signal which reads, in effect: "link up with me." This instantly galvanizes those billions of random cells into a frenzy of activity, throwing out axons and dendrites, pushing and shoving to make dendritic connection with that great cell that has appeared among them. The full signal seems to read more like: "link up with me or a cell that has linked up with me," for through some simple directive that chaotic soup of cells is lifted, with astonishing rapidity, into the most magnificent order known in the universe, a human brain, with its many uniquely different forms and structures functioning in perfect synchrony to build, through their trillions of linkages, the infinitely diverse universe of our experience.

Note that on linking up with the target cell the neuron doesn't become a target cell itself. It becomes a fully functional neuron, linked with its neighbors in powerful, productive and creative ways. An isolated neuron is powerless and rather worthless, but through this tranformative and unifying act it then lends itself to creating that fully functional miracle between our ears. Were all neurons to become target cells, an irremediable chaos would apparently result. (At least there would be no brain as we know it.) So the target cell appears to lift chaos into order, not to create other target cells.

In the same way, great beings just suddenly and inexplicably appear among us when some critical mass need demands them. And they don't necessarily have to rush off to do their stint of education in the Himalayas or wherever. When they appear they appear in full-bloom ready to go to work, and not to clone themselves but to bring about a linkage of separated, isolated, alienated and scared-lonely cells into fully human and functional souls, in turn moving to lift a social chaos into a new order.

I felt a great empathy with and respect for lawyer Gold, when he lamented that after all these years he felt he had still failed to realize the potential Rose saw in him. That is, he was still Dave Gold and not Richard Rose II. Most people on spiritual paths nurse a similar feeling of failure. But, though I have found no fully finished "graduates" of the various spiritual systems encountered, I have observed legions of people who have undergone tremendous personal growth, change, improvement in character and quality of life through their spiritual discipline or contact with a great being; people who live far richer and more rewarding lives, and contribute richly to their society and larger body of earth as a result. And the David Gold I met was a prime example, an exceptional human, mature, kind, intelligent, responsible, the kind of citizen our society and earth need so badly. May his number increase. And in him, I think, Richard Rose succeeded.

So the reader of the following is fortunate indeed, for even reading about Rose can plant a seed in our minds. And target-cell seeds can take root and those roots can split boulders, mountains, worlds, even closed minds and their cosmic eggs. Those seeds become priceless pearls that can lead us to new and fuller life. So the following work is a pearl, a pearl without price, dropped into this endless field of human folly to bring to order that individual finding it. May Rose's hints and cues into that pearl's whereabouts aid the reader in his search. For seek and we shall find, it is said -- the only game in town.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Признание, как правило, приходит посмертно. Похоже, нам нужно несколько «психологически отдалиться», чтобы увидеть истинную стать какого-нибудь известного парня, если рост его выходит за пределы посредственности. Католическая церковь признает чью-то святость лишь по прошествии изрядного времени, – обычно тогда, когда реальный контакт со святым несколько проблематичен. И вот в результате этого обстоятельства возникает и довлеет себе феномен, названный Мирчей Элиаде «мифологическим напластованием» и который заключается в нашей склонности приписывать умершему человеку преувеличенные характеристики. К примеру, уже после смерти Авраама Линкольна, выяснилось, что он обладал, если судить по рассказам, такой силой, что подхватил как-то цыплятник, поднять который не могли и семь человек, и пронес его десять миль; при чём с годами и вес, и дистанция всё возрастали. Но Элиаде также отметил, что подобное напластование не образуется вокруг заурядностей: только подлинные тяжеловесы удостаиваются участия в этом историческом процессе. То есть под причудливой гиперболой, в которую мы оправляем наших мертвых героев, кроется, как правило, личность, достаточно выдающаяся для того, чтобы служить поводом для выдумок. Со временем из таких фантазий вокруг эпицентра притяжения формируется пласт, приводящий к неустранимому искажению первообраза; и тем не менее: ведь не бывает дыма россказней без огня истины.

Но в отношении тех, кто еще пока с нами, обыкновенно можно услышать нечто подобное знаменитому вопросу: «из Назарета может ли быть что доброе?»1 или, в случае Ричарда Роуза: «из гор Западной Вирджинии...?» Один газетчик приехал в Оксфорд, Миссисипи, собрать мнения жителей об их знаменитом земляке, нобелевском лауреате, Уильяме Фолкнере. «Какой Уильям?» – обычно переспрашивали его. – «Вы о Билле Фолкнере? Этом старом пьянчуге?» – Воистину, не бывает пророк без чести, разве только...2

В случае Ричарда Роуза, главного героя этой книги, перед нами не нобелевский лауреат и не старый пьянчуга, а фермер из Западной Вирджинии, который, по всем признакам достиг высочайшего духовного состояния, выражаемого классическим восточным термином «единство с Богом». Более еретическим для нашего западного слуха звучит определение самого Роуза: «стал Богом». И вот, как по старой поговорке: «если ты такой умный, то почему такой бедный?», при известии о фермере из Западной Вирджинии, ставшим «единым с Абсолютом», первым делом задают вопрос: «почему же его не было на обложке журнала Тайм?» Или: «почему о нем никто не слышал? Где его последователи? Кто были менеджеры по связям с общественностью и бухгалтеры? Где его швейцарские счета и домишки на Багамах или Фиджи?»

Дэвид Голд считает, что нам, несомненно, стоит узнать о Ричарде Роузе. Со своих первых дней в университете адвокат Голд был учеником Роуза и находился рядом с ним в течение десятилетий, подчиняясь требованиям его дисциплины. С помощью друга и соученика Барта Маршалла, Голд представил нам отчёт об этом, в высшей степени необычном, фермере, каким он виделся его приверженцу. Над этой книгой Голд проработал пятнадцать лет и наш долг перед ним не переоценить. Во-первых, перед нами, несомненно, – неустаревающая классическая духовная монография. Помимо этого, рассказ Голда – одна из наиболее захватывающих, волнующих, не чуждых лирических и героических вибраций, трогательно-человечных исповедей, которые мне только доводилось читать. Она – важное и глубокое свидетельство, на основе которого получился бы, если не фантастический, то – фантасмагорический фильм. Эта книга проливает свет на извечную загадку нашей природы, демонстрирует рождение «новой космологии» и дает некоторое представление о всё ещё неразработанном потенциале, который мы, люди, скрываем внутри себя. Всё в этом чрезвычайно увлекательном повествовании служит подтверждению старого афоризма: правда поразительнее выдумки.

Как повествователь Дэвид Голд предстает обычным человеком – этаким архетипическим индивидуумом, жаждущим преодолеть ту самую деструктивную черную тень, которая преследует наш род. И слова Голда достигают нас по той причине, что всё, что он говорит, обращено к нам, и его повесть – не просто превосходное живописание, но универсальная драма, в основе которой лежит эволюция человека.

История же самого Ричарда Роуза напоминает еще одно изречение: творящий «дух веет, где хочет»3 и час и место его прихода и ухода неведомы. Роуз, который сам получил католическое воспитание, вышел за рамки всех парадигм, унаследованных от прошлого, и призывает подвергать сомнению любые представления, доставшиеся нам от религий, – в частности, – представление о Боге как об ангеле или человеке. Разумеется, такими людьми как Роуз под вопрос ставятся и жесткие, механические и неизменные стадии просветления, исповедуемые популярными духовными философами. Ведь при том, что Роуз был чрезвычайно самодисциплинированным человеком, с железным самоконтролем, он в поиске себя установленным правилам не следовал. И, вероятно, событие, которое предшествовало его пробуждению к своей истинной природе, – лишь в последнюю очередь можно было бы представить в роли катализатора. (Что только подтверждает истину о неуловляемости «духа».)

Роуз настаивает, что наша первая и величайшая задача как человеческих существ – познать, кто мы есть. Точно так же он настаивает на трюизме, известном и востоку, и западу, что мы и есть тот самый Бог, которого мы столь жадно ищем повсюду. Непрестанно стараясь подтолкнуть своих учеников к «видению» того, кто он есть, – с тем, чтобы и сами они стали такими, Роуз использовал «необычные» феномены, ошеломляющие чудеса, – всю эту пищу для вечно-голодного эго, которая питает почти всю нашу нью-эйджевскую литературу (но лишь немногие души, как это мы видим из Евангелий, и тут – ничего нового).

Обретение единства с Абсолютом или переход из расщепленности в целостность открывает доступ к сверхъестественной силе, которая, по-видимому, достижима и вне единства с Абсолютом, и потому в учении Роуза акцент всегда ставился на состоянии единства, а не сверхъественных трюках. В Индии я видел факиров, которые демонстрировали вещи, бросающие вызов любым нашим концепциям реальности; внутри собственных жизненных тоннелей они могли обращать вспять привычные причинно-следственные процессы этого мира. Но то были «психические феномены», а пропасть между психическим и духовным велика. Духовное может в себе заключать и даже порождать – нечто паранормальное, но обратное неверно: ведь бесконечное содержит конечное, а не наоборот.

Роуз ссылался на состояние так называемой «промежуточности4», в котором на время преодолевается наша обычная расщепленность между мыслью, чувством и действием. Ведь мы, обычные люди, почти в любой момент нашей жизни думаем одно, чувствуем другое, а делаем третье, – что выставляет нас воистину домом, разделившимся в себе5. Мы все иллюстрируем собой знаменитую фрейдову троицу: подсознание, эго и супер-эго6, бесконечно воюющие между собой. Мы «делаем то, что не следует, и не делаем того, что должны, и нет в нас мира (т. е. целостности)»7, как сокрушается Павел.

В состоянии подлинной целостности бытия, дома неразделённого, мы – суверенны в собственном мире, – каковое состояние нами, людьми, до сих пор не исследовано. Это состояние суверенности в корне отлично от овладения природой по типу научной технологии, и дверью в него является «промежуточность» Роуза. Пребывающий в нём человек может действовать «в миру», но быть свободным от его уродующих, жестких суждений и ограничений.

В институте Хартмата8 говорят о «взаимововлеченности сердца и мозга», совпадение частот которых явственно регистрируется энцефало- и кардиографами. В этом состоянии взаимововлеченности головы и сердца все осциляторы тела синхронизированы и всё существо человека настроено на единую частоту. При этом раскрываются целые нейронные зоны мозга, до того не задействованные, и становятся доступными не исследованные прежде области переживаний и активностей. Совмещение частот сердца и мозга – суть новое выражение старой проблемы: каким образом воля индивидуальная и воля универсальная или «глобальная» могут достичь согласия. При таком согласии деятельность человека уже не диктуется исключительно его личными прихотями или фантазиями, а подчинена высшему состоянию, «высшей вибрации», к которой приводит синтез головы и сердца.

И также еще существует состояние ума, называемое «бесконфликтное поведение», благодаря которому могут происходить необыкновенные вещи (по факту включающие в себя и губительные воздействия). Бесконфликтное поведение попросту осуществляется без внутреннего конфликта, – что легче сказать, чем сделать, – но оно не обязательно благожелательно или служит единению. Подсознание, эго и супер-эго могут придти в согласие, отчего мысль, чувство и действие станут нераздельным целым и тогда человек сможет вложить в приключение всего себя без остатка и, отбросив осторожность, логику, эмоции, рассуждения, положившись только на свое намерение, – осуществить «приостановку онтологических правил». В такие моменты возможно почти всё, что угодно, и это может быть использовано в повседневных делах для получения огромной власти над ситуацией и предопределения ее исхода вне всяких ограничений. При этом не существует универсальной божественной этики, оценивающей результат как позитивный или негативный, потому что такие утончённости как «хорошо – плохо», «позитивный – негативный» – суть назначаемые нашими дежурными логикой и рассудком критерии, которые для входа в бесконфликтное поведение должны быть отставлены. (Ничто так не ослабляет нас как моральная коллизия.)

Для хартматовской взаимововлеченности и роузовой «промежуточности» нужно одно и то же: однонаправленное намерение и приостановка самоозабоченности, – но без парадигмы «вложить-чтобы-получить», в которой мы обычно действуем. Здесь намерение человека служит не одной какой-то цели или событию, а сопряжению многих воль, каковое и определяет исход в соответствии с предначертанием, недоступным уму и логике и им не подчиняющимся. Негативные возможности, доступные в бесконфликтном поведении, при такой взаимововлеченности не могут актуализироваться, – потому что единая система не может действовать против самой себя.

Необусловленное совершение действия с безразличием как к нему, так и к его результату, отсылает нас к основной идее дона Хуана, этого полумифического героя Карлоса Кастанеды, или к понятию «веры», центральному у Иисуса, и оно же ясно высказывается Кришной в Бхагавад-Гите, и подразумевается в «Бесконечной игре» Джеймса Карса9. Чтобы преднамеренно осуществить нечто необыкновенное, нужно пребывать в одной из форм этого состояния, но, что гораздо важнее, – это же состояние требуется, чтобы «слиться с Бесконечностью» или стать «одно с Абсолютом», – какая из метафор вам больше нравится. Так что промежуточность предлагает либо неограниченный потенциал в мире повседневности, либо шанс полностью выйти «за пределы этого мира».

Роуз рассматривал свое состояние единства с Абсолютом подобным дзену, но с дзеном, как и с любым другим духовным «путем», возникают проблемы, когда учитель начинает предписывать ученику маршрут и цель, посредством которых тот наверняка станет единым с Абсолютом. В результате мы получаем замкнутую, конечную, ориентированную на цель борьбу, для которой в уме заданы границы и конечный итог. И такова суть непреходящего парадокса непреходящей Философии: следуя ориентированным на цель фиксированным процедурам, вы ввязываетесь в чрезвычайно серьезную битву, битву не на жизнь, а на смерть, потому что – на кону «душа». И эта серьезность неизбежно устанавливает критерии, которые в свою очередь приводят к чувству вины. Вот здесь и заканчиваются и бесконечная открытость, и игра, оказавшись замкнутыми в пространстве битвы, – каковую битву или погоню ученик жаждет завершить, чтобы стать «постигшим» и преуспеть в реальной жизни. Таким образом, жизнь тратится в попытках «добраться туда», чтобы начать жить, и при этом фактически упускается момент, в котором всё пребывает. Истина «сегодня – тот день [спасения]»10 выявляет парадокс большинства духовных учений, поскольку они представляют собой пути в некий час X, который наступит в будущем, – может быть.

Суть в том, что стремление, исходящее из конечного, не может вывести за пределы наших ограничений. Конечное не может привести к бесконечному. Это как бы два отдельных логических мира, и логика одного не приводит к логике другого. Однако, у нас, поскольку мы – конечные структуры, нет иной возможности, кроме как действовать с помощью наших безнадежно ограниченных ума и понимания. Здесь самый настоящий парадокс, но, как сказал бы Джорж Джейдар11, здесь и порог истины, за парадоксом пребывающей. Классическая логика справедливо говорит о невозможности одномоментно утверждать А и не-А. Мы не можем придерживаться одновременно двух различных и взаимоисключающих логик, их разделяет непреложный закон исключенного третьего: «или – или». Но вот это самое исключенное третье, находящееся между конечным и бесконечным, и есть та «трещина в космическом яйце», та истинная промежуточность, сквозь которую у нас есть возможность выскользнуть на свободу бесконечной игры. Но, однако, мы – либо там, либо тут. И моста между нет, и мы не можем его измыслить, поскольку мысль – продукт всё той же конечности.

Роуз, как и все духовные учителя, разрывался между крайностями этой неустаревающей парадоксальной дилеммы: как через конечный процесс привести человека к бесконечности, чуждой границ? Пытаясь помочь другим уловить в себе свет, единый для всех, Роуз поневоле, – на что духовные учителя, похоже, обречены, – в надежде преодолеть перцепционно-концептуальные блоки учеников, вводил границы, дисциплину и практики. Но такое целеполагание, работа на просветление, сужает бесконечную открытость и погружает злополучного ученика в растерянность, потому что, как поясняет Джеймс Карс: кто должен играть – играть не может.

Мне не известен такой духовный учитель, который разрешил бы эту дилемму, включая даже Иисуса, этого гиганта истории. Впрочем, она, пожалуй, скорее мнима, нежели реальна. Возможно, что ценность тех, кто «прорвался» и вышел в высшее измерение жизни, состоит не столько в их руководстве, сколько в их присутствии, самом их существовании. «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе»12 – в этом вся суть. Здесь действует «императив идеала». Великая ценность наших великих, быть может, заключается не в «секретах мастеров», не в инструкциях к надежному духовному успеху, а попросту в том, что они жили среди нас, в их образе в нашем коллективном сознании и памяти, и в тех наших прозрениях в новую жизнь, которые вытряхивают нас из сна.

Я никогда не встречал окончательного «выпускника» какой-либо из тех многих духовных систем, с которыми мне довелось познакомиться или вовлечься в них, – поскольку последователи всех этих систем выглядели нескончаемо борющимися «за достижение цели». Ведь если бы они её достигли, они, скорее всего, попросту исчезли бы, ушли бы в неизвестность, предоставив шарлатанам эксплуатировать медиа, потрясать в воздухе дипломами своей просветленности и конкурировать за платежеспособных учеников. Как говорят на востоке, истинный суфий всегда анонимен и не может быть распознан, кроме как другим истинным суфием. Так что неудивительно, что Ричард Роуз никогда не выставлялся важным гусем, даже в собственном птичнике в Западной Вирджинии.

Но, думаю, выдающиеся люди вроде Ричарда Роуза проявляются на протяжении истории постоянно, – пусть и в различной степени, – чтобы служить для нас своего рода клетками-мишенями. Феномен клетки-мишени наблюдается при развитии мозга и является загадочным и потрясающим явлением, которое может длиться на протяжении всей жизни.

В течение первых четырех месяцев в матке матери, наш мозг представляет собой однородный «суп» из случайно перемешанных нейронов, этакий хаос неоформленной материи. Но между четвертым и пятым месяцами он достигает той критической массы, когда в нем начинают появляться клетки-мишени. Пока не ясен механизм внезапного появления этих странных и энергичных клеток, которые незамедлительно рассылают сигнал, прочитываемый как «соединяйся со мной». Он приводит миллиарды случайных клеток во внезапную и неистовую активность, с которой они начинают выпускать коннекторы и пихаться ими, в стремлении связаться с той замечательной клеткой, что появилась среди них. Полный же ее сигнал читается так: «соединяйся со мной или с клеткой, соединенной со мной». Благодаря ему этот хаотический суп из клеток с ошеломительной скоростью превращается в самый изумительный порядок, известный во вселенной, – мозг человека, со множеством его уникальных форм и структур, взаимодействующих в совершенном согласии, – чтобы триллионами связей создать бесконечно многообразный универсум нашего опыта.

Заметьте, что подсоединяясь к клетке-мишени, нейрон сам не становится такой клеткой. Он делается полнофункциональным нейроном, связанным с его соседями энергичными, производительными и творческими способами. Изолированный нейрон – слаб и, скорее всего, бесполезен, но через акт трансформации и объединения он участвует в создании этого полнофункционального чуда между нашими ушами. Если бы все нейроны стали клетками-мишенями, то это, очевидно, привело бы к безнадежному хаосу. (Во всяком случае, это не был бы мозг, который нам известен.) Таким образом, клетки-мишени появляются, чтобы привести хаос к порядку, а не создавать клетки подобные себе.

Подобным же образом, и великие существа неожиданно и необъяснимо появляются среди нас, когда в них нуждается некая критическая масса. И они необязательно бегут в Гималаи или еще куда, чтобы пройти необходимое обучение. Когда они появляются, то они уже готовы расцвести и начать работу, но не по клонированию себе подобных, а по соединению разделенных, изолированных, отчужденных и израненных одиночеством клеток в полностью человеческие и деятельные души, постепенно продвигаясь к тому, чтобы превратить социальный хаос в новый порядок.

Я испытал большое сочувствие и уважение к адвокату Голду, когда он посетовал, что после всех этих лет он по-прежнему чувствует, что так и не смог раскрыть потенциала, который Роуз видел в нем. То есть, он до сих пор – Дэйв Голд, а не Ричард Роуз II. Большинство людей на духовном пути питают сходное чувство неудачи. Но, хотя я и не встречал полностью совершенных «выпускников» тех разнообразных духовных систем, с которыми соприкасался, я видел великое множество людей, которые достигли личностного роста, изменений, улучшения характера, качества жизни благодаря духовной дисциплине или контакту с великим существом, – людей, которые живут намного более богатой и полезной жизнью, и как результат – делают большой вклад в общественную жизнь и ауру Земли. И Дэвид Голд как раз – лучший пример исключительного человека, взрослого, сердечного, умного, ответственного, – настоящего гражданина, в котором наше общество и земля нуждаются столь отчаянно. Да увеличится их число. И в этом Ричард Роуз, несомненно, преуспел.

Посему, читатель этой книги – безусловно, счастливец, – ведь даже чтение о Роузе может посеять в его уме семя. И брошенные клеткой-мишенью семена могут пустить корни, которые расколют глыбы, горы, миры и даже закрытые умы и их космические яйца. Эти семена станут неоценимыми образцами, ведущими нас к новой, более полной жизни. Так что, эта книга – бесценная жемчужина, упавшая на бесконечное поле человеческой дремучести, чтобы вывести того, кто ее найдет13. Да посодействуют читателю в его поиске советы и намеки Роуза из этой жемчужницы. Поскольку сказано: ищете и обрящете, – такова единственная возможность.


*-*-*-*


ONE

The Meeting

In the winter of 1973 I encountered a strange and enigmatic man from West Virginia named Richard Rose and nothing has been the same for me since. I was in my first year of law school at the time, living at home with my mother to save on expenses and keep her company, my father having died suddenly two years before. One night my friend Leigh, who had recently been spending a lot of time with a group called the Pyramid Zen Society, talked me into going with him to hear Rose, whom he called a Zen master. I had refused several previous attempts on Leigh’s part to get me to a meeting, but he persisted, and each time he brought it up his descriptions and stories of Rose became more superlative, until Rose had begun to take on a magical, almost mythic, quality.

"Leigh," I said, "I have no interest in these things." Which was true. I had no interest in philosophy or religion, or anything even remotely introspective for that matter. I believed I knew who I was and where I was going. After law school I would get married, have kids, make money, maybe have a couple of discrete affairs with secretaries or friends' wives, then retire comfortably and play with the grandchildren. Life. What's to think about? You do the best you can.

"Dave," he said, "you could die any minute. We’re all just killing time until we die. Do you understand what I’m saying?"

"Yeah, I guess so," I said. The truthful answer would have been, "No." Even now, after years of inner work, the hard fact of my personal death remains elusive. Yet, for some reason I agreed to go with Leigh that night, and a half hour after we hung up he pulled into my driveway.

We drove through a light snow to the University of Pittsburgh where the meeting was held and I spent most of the ride wishing I was back home watching hockey. When we arrived the room was already packed. We made our way through the noisy crowd to what appeared to be the last two empty seats in the room, one on each side of an older man in a red flannel shirt. As we were sitting down my attention was drawn to two attractive women nearby. It occurred to me that I would at least have something pleasant to look at during the meeting. They were engaged in an animated conversation that seemed to focus on the men in their lives.

"Well, what Alex doesn’t know won’t hurt him," I heard one say. "If I were you, I’d just go with the flow." They both laughed. The old man next to me was listening, too.

"You can go with the flow if you want to," he said to them loudly, "but every flow I ever saw flowed straight down the sewer." He and a few others who heard him laughed, but the women didn’t.

The room was filled with the kind of colorful, eclectic crowd that gathered in the early Seventies when you put the word "Zen" on some posters and tacked them up around a college campus. I felt out of place and impatient for the meeting to get underway. The quicker it started, the better chance I had of at least catching the last period of the hockey game. I turned to ask Leigh when Rose was due to show up, but he was talking to someone on the other side of him. Everyone in the room seemed to be talking at once. For something to do, I listened in on some of the conversations. Nearby two long-haired youths were extolling the power of drugs to expand the mind. They seemed to have taken their own advice before coming that evening.

"Expand the mind?" The old man next to me chimed in again. "You mean your heads just get bigger and bigger until God himself has to move over and make room for 'em?" He kept a straight face until Leigh and a few others laughed, then he laughed too, with great abandonment and glee. The rest of the room quieted down somewhat at the sound of the laughter, until only a few conversations remained, the most noticeable of which was between three middle-aged men who sounded and acted like professors. They were discussing the reason for man's existence while occasionally glancing around the room, perhaps to measure the effect of their words on anyone who might be listening.

The old man next to me focused his attention on them for a few moments before interrupting. "I'll tell you why you exist," he said in a voice loud enough to be heard over the other conversations. The room got suddenly quiet. "You're here to fertilize the female, work yourself to death, then drop dead and fertilize the earth." Several people laughed but this time the old man did not join in.

The tallest and most imposing of the three professors looked condescendingly at the "rube" in the flannel shirt who had interrupted him.

"Are you saying, then, that we're just sophisticated animals?" he asked.

"No," the old man smiled, "we’re not a bit sophisticated." There was loud laughter, most of it in our vicinity.

The professor shook his head with dramatic sadness. "We'll never build a better world with that kind of attitude."

"Spare me," the old man replied, his voice filled with disgust. "What are there, four billion ants on this ant hill? And you think they’re gonna get their heads together about anything except breeding?"

The same people laughed, Leigh the loudest, and I finally realized that the old man next to me was Richard Rose. So far I didn't think much of him, but he did have a novel way of beginning a meeting, or whatever this was. I turned sideways in my chair to get a better look at him. On the ride over Leigh had tried to explain to me that Rose had had some kind of "enlightenment" experience when he was thirty, and that he seemed to have some unusual powers. I had to admit that he had a commanding presence, but he looked more like a longshoreman than a mystic--short, broad shouldered, and powerfully built. He was in his late fifties or so, and mostly bald. What remained of his hair was white and cut close to his head. His clothes were clean, but well-worn, giving the impression of a man without much money. Leigh told me he'd written several books, but his thick, vein-lined hands looked like they'd be more at home with an ax than a typewriter. As I surveyed him, he glanced briefly over at me and I was struck by his piercing pale blue eyes. He had heavy, hooded eyelids, giving him an almost oriental look, and his sparse white goatee added to this impression.

The professor seemed irritated. "I am merely speaking of a simple desire to improve the world. A basic..."

"No one who has seen the Truth would want to change anything but his own erroneous view of things," Rose said forcefully. "Forget about changing the world. There's something much greater and more important to be done. Each person must be concerned with saving his own soul."

"That’s right," said a woman near the back of the room. She was in her forties, perhaps, with a few streaks of gray in her long black hair. She wore a lot of jewelry and a loose fitting dress that disguised her ample figure. "God placed us here on earth for a reason," she said in a slow, deliberate manner. "Every human is given the opportunity to learn the lessons necessary to become complete and rejoin God."

Rose looked at her. "That’s not what I said. If you believe that, you’re kidding yourself. The idea that life is an education for the glorification of God is absurd. Why would an omnipotent being create a bunch of ignorant people then torture them to make them better?" Rose spoke with the ease and manner of an educated man, but his accent and grammar had a slightly backwoods flavor, and he pronounced certain words with an unusual inflection, such as "glory-fee-cation."

The woman’s face reddened. "You have some rather unorthodox presumptions about God."

"What makes you think I have any presumptions about God at all? You're the one that used the word, not me." He looked away from her and spoke to everyone.

"The way people use the word 'God' is shameless name dropping, that's all. We take too big a step when we conjure up some cosmic intelligence who’s supposed to transcend all time and space, then pretend to know him on a first-name basis. Everyone tosses the word 'God' around like they know what it means, but they don’t know the first thing. Overuse has drained it of any power it once had. Everybody feels so comfortable with theword, ‘God,’ they don’t feel the need--the necessity--to actually go out and find God. To become God."

The professor spoke up again. "We'll, since you seem to be such an authority on the subject, perhaps you can settle an old philosophic question for us. Does God exist?"

"Yes," Rose said quietly, "but you don't."

There was a long silence that made me, and probably most everyone else, uneasy. Rose just sat there. Finally, a woman in her mid-twenties wearing what appeared to be a waitress’s uniform broke the silence. Her face reflected an unusual mix of strength and vulnerability that I found very attractive.

"Don’t you believe in helping God make this a better world?" she asked.

"What makes you think God needs any help?" Rose smiled warmly and continued to look at her as if he expected a response. The woman did not speak, but she seemed unable to look away from him. The room fell silent. Rose held his gaze on her for awhile longer and the silence seemed to deepen.

"Don't take life seriously," he said finally. "It doesn't take you seriously. The Cosmos is laughing at you." Then he looked away from her. When he did, she shook her head almost imperceptibly, as if her thoughts had just returned. Rose pulled an open can of soda from under his chair and took a drink. A studious young man with wire-rimmed glasses raised his hand politely. Rose nodded in his direction.

"Mister Rose, you obviously feel you have something to offer the world, but you talk so disparagingly about people."

"There is no world," Rose said. "There are no people."

"Don't you care about humanity?" someone called out.

"Yes, some of them. The ones that can be helped." He paused a moment as if choosing his words. "I'm not out to save the masses. It's impossible to do and I'm smart enough to know it. I talk to individuals. If in my entire lifetime I can get a handful of people to reach a few plateaus above their current state of confusion, I'll be lucky."

"But aren’t we all God’s children?" someone called out. "What about the brotherhood of man?"

"Membership in the clan does not mean we’re equal. Is a baby equal to a dying man? Is a genius equal to an idiot? No. And people are on different rungs of the spiritual ladder, too. Most of mankind is on the lower rungs and there’s not much that can be done for them. They’re too mired in animal behavior to look for something more out of life. All they know--or want to know--is sex, booze, fighting, power, that sort of thing.

"What I presume, though," Rose went on, "is that there are a few people out there who are looking for something more. Looking for something real, something that will stick with them. Something they won't end up regretting twenty years down the road. People who aren't satisfied just living out their lives as ignorant animals. These are the people I might be able to help. They want to know who's living out this experience, and what might continue to live and experience after death. And if I'm lucky enough to run into those people and they ask for help, then I'll try to work with them any way I can. But before anyone can be helped they have to become somebody who is capable of being helped. It's foolish to bail out a leaky boat without also plugging up the hole."

"You mean a person has to change his way of life," Leigh said.

"Right, right." Rose said enthusiastically. "You get attached to the flesh, but after awhile you realize you're no better than a dog in the street. Of course, our egos offer all sorts of noble pretenses for indulging in pleasure--poetic rationalizations about love, and 'experiencing life to the fullest.' But eventually we run out of excuses, and by the time the ego lets loose of us, it's usually too late to do anything about what's up ahead. That's why so many people die screaming."

I expected him to at least smile at his last remark, but he didn't.

"People are just doing the best they can," a woman near the back of the room called out. "Following their bliss as they see it. "

Rose stared at his hands for a moment then looked up again. "Look, if you ever want to discover anything of importance," he said with great seriousness, "you've got to get this Pollyanna crap out of your heads. People think they can indulge in whatever whim overpowers them at the moment, and that somehow this 'spontaneity' is going to transform them into a wonderful spiritual creature that God just can't resist loving. This is nonsense. Life isn't pleasure, it's constant struggle driven by relentless tension. Look out the window. It's a bloody carnage out there. Everything’s trying to eat something else, just so it can stay alive long enough to reproduce and provide more food and fertilizer for this slaughterhouse."

"You're condemning us for trying to be happy," someone said.

"I'm not condemning anybody. What people do with their lives is their business. Besides, you can't talk someone into virtue. You might as well try to talk a goat out of eating. People have to find out for themselves what has value in their lives and what doesn't. What's worth living for. What's worth doing."

"But you're advising us against looking for happiness..."

"No, no. Don't presume to know what I'm doing. Sometimes I don't even know what I'm doing," Rose laughed. "It's better that way. But I do know better than to give direct advice. Nobody takes it, anyway. Otherwise, everyone would start off at least as smart as his parents."

For the last half hour or so I had been looking for a chance to insert myself into the proceedings. My initial discomfort with the unfamiliar situation had subsided and I had been trying to think of a question to ask, not so much because I was interested in the answer, but because I wanted to show Leigh and the rest of the room my "stuff." Most of what Rose said made no sense to me and it seemed that the rest of the people in the room were incapable of offering a strong enough intellectual challenge to Rose to pin him down. I was, after all, a sharp Jewish lawyer-in-training and, as unusual as Rose was, he still stumbled over words, had a homespun manner, and came from West Virginia. In other words, I felt I could take him. There was a brief silence after his last remarks so I jumped in.

"I'm new to all this, Mister Rose," I began, "so perhaps you can enlighten me." I slid to the furthest edge of my seat before turning towards him, like an attorney facing a hostile witness.

"Why should a person give up his natural instincts and ego in a world where only the strong survive?" I said. "Who’s to say which behaviors we should have and which we should toss away? What's wrong with having a multi-faceted personality, if for no other reason than to protect ourselves from those who might want to take it away and replace it with their own agenda?"

It wasn’t totally on the subject he was addressing, perhaps, but it sounded good. I was proud of myself. I wanted to look at Leigh to see his reaction but I felt I should stare at Rose during the showdown.

Rose looked me over for a few seconds before answering. "There's not a damn thing wrong with it," he said firmly, "provided you don't mind being a hopeless robot all your life."

Then he turned away and addressed the entire room. "Now, for instance, this guy here," he said, gesturing to me. "There's no doubt that in his own mind he thinks he's very clever and that he's someone of great importance. He likes to think he's blessed with a superior intellect and is destined to do great things. He thinks he’s better than everyone else so he never takes part in what’s going on around him. He just daydreams about women and thinks up ways to exercise his ego. But the truth is, he's confused and miserable. He doesn't know anything, and he's never accomplished anything of value. All he does is get by through manipulation, playing petty games with himself and everyone around him.

"He'll probably choose a career that favors deceit and manipulation. Maybe he'll even end up being one of the hucksters who makes the rules for this madhouse. But it won't take away his misery. He lives in a self-imposed world of competitiveness and suspicion, always on guard against the rest of humanity, trying to protect his inflated self-importance. He's smug and ignorant, which is a bad combination. But even so, a part of him senses that something is terribly wrong with him, and he wonders why he's always on edge, why he's unable to enjoy even the most basic pleasures in life, like true human friendship."

When he finished the room stayed silent. I was unable to speak or even move. I sat motionless, my face burning with humiliation and anger. The deft sparring match I had envisioned was a one-punch fight. His words, delivered in smooth unbroken prose, left me stunned. I fought the urge to run. I wanted nothing more than to be someplace else, anyplace else. Was what I said so bad that I deserved what he just did to me? Who in the hell did he think he was?

But more importantly, how did he know these things? He was right and I knew it. Only the truth could hurt as badly as his words had. How could he know? How could he know and understand a stranger in that much complexity and detail?

Someone broke the silence and asked a question unrelated to my exchange with Rose and the meeting resumed. I heard very little for awhile, staying lost in my own thoughts, relieved to not be the focus of the attention I had so openly sought a few minutes before. I could remember every word he said. Every nuance of his tone and inflection was burned into me. I hated him for humiliating me, and yet there were other strange feelings beginning to form. I don't know how long I stayed within myself, but gradually I tuned back into the room and the sound of Rose's voice.

"If any of you people ever got serious about the work," he was saying, "one of the first things you'd discover is that you don't exist--at least not as you think you do. You look in the mirror now and you're tickled to death with what you see: 'Wow, look what God put on this earth to grace it and make other people jealous.' But after awhile you'll maybe realize that you're nothing but a blob of protoplasm waiting to die and get put in a hole so you won't stink up the place. That's all you are, as far as what you can prove. Everything else is just unfounded belief and wishful thinking."

"Sounds awfully negative to me," a young voice called out. A number of heads nodded in agreement.

Rose smiled. "A negative reaction to a negative situation might turn out to be quite positive."

Suddenly the questions started coming faster.

"Will your system make me happy?"

"I don't know about that, but if you're like me, you'll wind up with a high degree of immunity."

"But are you happy?" someone challenged.

"I'm free of happiness."

"Would you say, then, that you have perfect, eternal contentment?"

"Yes, you could put it that way."

"How do you know you're not deceiving yourself?"

"I have no self left to deceive."

"Are you a success?"

"Yes, I believe so. I know exactly what it is I want to do with my life, and I spend a hundred percent of my time doing it. But if you mean money, no, I never cared about money. If you have more than you need, it’s a curse.

"Fact is, though, you can use the principles of spiritual work to get whatever you want out of life--money, power, fame--any kind of success or pleasure. The mechanism for achievement is the same no matter where you point it. But sooner or later, life--or death--will bring you face to face with the only thing that has any real value. I spent the first thirty years of my life looking for it, and the last twenty-five trying to find people who might also be looking for it. Not because I want to change them, but because I might be able to drop them a hint. To say, 'Hey, you're banging your head against a wall that won't move,' or 'You're wasting your life on some pleasure trip or petty ego.'"

"What about love?" someone called out.

"What about it?" Rose shot back.

"Love between two people. There’s nothing petty about that."

"We may believe that someone loves us," Rose said, "but if we live long enough we’ll discover that they really only love that which we can give them. Everyone wants desperately to believe in love, though, because we’re so lonely."

No one said anything so he went on.

"This overuse of the word 'love' is a curse. I lived for twenty years with my wife, and never once did I tell her I loved her. I consider it a lie. Everybody’s got a different definition of love and they’re all wrong. There’s no way to communicate love with words. If you respect your woman, you prove it. Your life proves it. You give your life to that woman and those children, that's all."

"And people will see it, right?" someone said.

"It doesn't matter if they see it or not. It only matters if you know it in yourself and she knows it in herself. That's what counts. But to go around popping off about how much you love people..." He shook his head. "These words mean nothing."

"How about a mother’s love for her children?" someone called out.

"The selflessness of motherhood is beautiful," Rose said quietly. "There’s an unseen umbilical connection between mother and child throughout their entire lifetime, and perhaps beyond. But it’s also true that giving birth to a child is the same as killing someone. In both cases you’re doing something you don’t really understand."

There was a stunned silence in the room as Rose continued.

"The worst thing about this love and happiness obsession is that it keeps us from taking an honest look at life. If we did, we'd recognize our existence for what is--a moment of consciousness between two oblivions. Every day we live on the edge of the precipice and with the next step, the lights might go out. So the only answer is to make the trip. And until you make the trip, you have no validity."

"The trip?" someone asked.

"Across and back," Rose said. "Die while living."

"You mean like satori."

"No, I mean an Absolute condition. The final Experience. Enlightenment."

There were a lot of puzzled expressions.

"Some of the popular Zen books talk about achieving satori, which is really nothing more than the 'Wow' experience," Rose went on. "A fellow says, 'I went to this ashram and stayed there so many months or years, then one day it hits me. ‘Wow, I got it!’ So I had some tea with the head master and we went away laughing together because we both got it.’" Rose frowned. "This is not Enlightenment. Because if this man had experienced Enlightenment they would have carried him out on a stretcher--it's that drastic. You don't die and then laugh and say 'Wow!' Death is more final than that."

Another long silence. Then someone asked the question that hung in the air.

"Have you made the trip?"

"Yes, I've made the trip. But what I know isn't going to do you any good. The reason more people don't discover the Truth is that they want to receive it bodily and personally, preferably as a gift from another person so they don’t have to work for it." Rose chuckled. "But it's impossible to pick up through relative thinking that which another man has discovered through a direct-mind experience. All words--even my words--are useless. If you want to know, you've got to go there yourself. And to go there you have to pass through death."

The room stayed uncomfortably silent while Rose looked around at everyone.

"I'm a discoverer, not an orator," he said finally. "A discoverer tells you what he's found, regardless of the consequences to your peace of mind."

"What did you find," asked a young girl with a colorful headband. She spoke haltingly, as if afraid of the answer.

"Everything. And Nothing."

"You mean you became one with...."

"No, no. I became One. There's nothing to become one with."

He glanced around at the puzzled faces. "Don't think you're going to be able grasp this stuff logically, because you won't. I'm talking about a state beyond words, a state beyond the mind, even."

Rose paused for a moment as if considering whether to continue.

"This whole planet is fiction," he said. "A picture show. Sometimes it can be a rather engrossing picture show, but that doesn't make it real. Our heads are programmed to get puffed up with all kinds of infatuations and obsessions. Some of them use up years and decades of our lives. Then when the spell breaks on one of ‘em you shake your head and wonder, ‘What was that, a bubble?’ But you turn right around and get obsessed by something else. Entire lives pass this way, from one petty obsession to another. Eventually, if you’re lucky and if one of these obsessions doesn’t kill you, you come to realize that life is at best a dream, and at worst, a nightmare."

"But you've already escaped the nightmare," a boy in the front row said. "Why would you want to stick around and inhabit our dreams?"

"Oh, I still exist in the nightmare," Rose said. "Everyone on earth exists in the nightmare. The difference is that when you people die you'll just go into another nightmare. Then there's a tremendous agony that accompanies the realization you’re still not free. My job is to find five people and wake them up now in the hope that they'll each find five more people, and so on. In that way, mankind might be benefited."

The room stayed silent for a long time. Strangely, in the midst of the conflicting emotions that swirled inside me that night, the thought briefly crossed my mind that I actually wanted to be one of those five people. The desire startled me, and it lasted only a few seconds before I dismissed it. But for those few seconds it flashed with an intensity I had never before experienced in my thinking. I have since come to believe that thought and desire are capable of guiding, perhaps even creating, events. And so I sometimes think, probably overly dramatically, that the whole rocky course of my association with Richard Rose--living under constant confrontation in his house, practicing law in a backwoods West Virginia town, carrying a gun because the local Hare Krishnas put out a contract to have Rose and me killed, and all the rest of it--issued from that single transient desire to know what it was to be Awake.

1

ВСТРЕЧА

Зимой 1973 года я встретился со странным и загадочным человеком из Западной Вирджинии по имени Ричард Роуз и с того момента всё в моей жизни изменилось. Я был тогда на первом курсе юридической академии и жил вместе с мамой ради экономии и чтобы ей не было одиноко. Мой отец скоропостижно умер за два года до этого. Как-то вечером мой приятель Ли, с недавнего времени зависавший в группе под названием дзен-сообщество Пирамида, подбивал меня по телефону пойти послушать Роуза, которого называл дзен-мастером. Я несколько раз отказался от его предложения, однако он не отставал, изображая Роуза и связанные с ним события со всё большим пиететом, пока тот не предстал в изумляющем, почти фантастическом, свете.

«Ли», – отвечал я, – «мне это всё не интересно». Что было правдой. Я не питал ни малейшего интереса ни к философии, ни к религии, ни к чему бы то ни было, что хотя бы отдалённо касалось этих материй. Я был уверен, что знаю, кто я такой и что собираюсь делать. После юридической академии я бы женился, заимел детей, делал бы деньги, завёл пару интрижек с секретаршами или женами друзей, потом в комфорте удалился бы от дел и возился с внуками. Жизнь. О чём тут думать? Ты делаешь лучшее, что можешь.

«Дэйв», – сказал он, – «ты можешь умереть в любую минуту. Мы только убиваем время, пока не умрём. Понимаешь, о чем я?»

«Уверен, что да,» – ответил я, хотя честный ответ был бы, – «нет». Даже теперь, спустя годы внутренней работы, мучительный факт личной смерти остаётся для меня невоспринятым. Тем не менее почему-то я согласился тем вечером поехать с Ли, и через пол-часа, как мы положили трубки, он вырулил на мою улицу.

Мы поехали сквозь лёгкий снегопад в питсбургский университет, где предстояла встреча, и, сидя в машине, я мечтал вернуться домой смотреть хоккей. Когда мы вошли, помещение было уже полно народу. Мы протиснулись сквозь толпу к единственным незанятым двум стульям, стоявшим по сторонам от пожилого мужчины в красной фланелевой рубашке. Когда мы сели, моё внимание притянулось к двум миловидным женщинам поблизости. Выходило, на этом собрании у меня могло быть и кое-что приятное. Они были погружены в оживленную беседу, – по-видимому, о своих мужчинах.

«Ну, чего Алекс не узнает, то и не причинит ему страданий,» – донеслось до меня. – «На твоём месте, я бы отдалась потоку.» Обе засмеялись. Пожилой человек рядом со мной тоже слушал.

«Ты можешь отдаться потоку, если хочешь,» – сказал он громко, – «но все потоки, какие я видел, приводили прямо в канализацию.» Он и несколько услышавших это, рассмеялись, но не женщины.

Помещение было заполнено той разношёрстной толпой, которая собиралась в ранних семидесятых, стоило только прикнопить вокруг университета объявления со словом «дзен». Я чувствовал себя не на месте и с нетерпением ждал начала встречи: чем раньше она начнется, тем больше шансов успеть к последнему периоду хоккея. Я повернулся к Ли, чтобы спросить, когда же Роуз начнёт, но он разговаривал с другим своим соседом. Все в помещении, казалось, говорили одновременно. Чтобы чем-то заняться, я стал прислушиваться к беседам. Недалеко от меня два длинноволосых юнца превозносили помощь наркотиков в расширении сознания. Выглядели они так, словно накануне последовали собственным советам.

«Расширить сознание?» – вмешался опять пожилой мужчина. – «Вы хотите, чтобы ваши умы становились всё больше и больше, пока сам Господь не вынужден будет подвинуться, чтобы дать им место?» Он держал лицо серьезным, пока не рассмеялись Ли и остальные, а тогда и сам захохотал с восхитительными беззаботностью и весёлостью. От его хохота комната несколько поутихла и остались лишь несколько разговоров, из которых самым слышным был тот, что вёлся тремя людьми среднего возраста, с виду похожими на профессоров. Они обсуждали смысл человеческого существования, время от времени оглядывая комнату, вероятно, чтобы оценить успех своих слов у тех, кто их слышал.

Пожилой какое-то время прислушивался к их беседе, а потом вмешался. «Я могу сказать, зачем вы существуете,» – сказал он, перекрывая все прочие разговоры. В помещении стало тихо. «Вы здесь для того, чтобы осеменять женщин, сработаться, умереть и удобрить землю.» Несколько людей засмеялись, но на этот раз пожилой к ним не присоединился.

Самый высокий и импозантный из профессоров снисходительно поглядел на прервавшего его «деревенщину» во фланелевой рубашке.

«То есть, хотите сказать, что мы не более чем сложные животные?» – спросил он.

«Нет,» – улыбнулся пожилой, – «не так уж мы и сложны». Вокруг раздался хохот.

С выделанным прискорбием профессор покачал головой. – «С таким настроем нам никогда не построить лучший мир.»

«Помилуйте» – отвечал пожилой с отвращением в голосе. – «Что мы имеем – четыре миллиарда муравьев в этой куче? И вы думаете, вместе они будут настроены на что-то отличное от размножения?»

Те же люди рассмеялись опять, Ли громче всех, и я, наконец, понял, что этот пожилой и есть Ричард Роуз. До этого я о нём не особо и вспоминал. Однако ж у него оказался необычный способ начать собрание или что там это было. Я повернулся на стуле, чтобы его разглядеть получше. Пока мы ехали, Ли пытался втолковать мне, что тридцати лет с Роузом случилось нечто вроде «просветления» и будто бы он обладает необычными силами. Я отметил, что у него властный вид, однако походил он больше на портового грузчика, нежели мистика: низкий, широкоплечий и крепко сбитый. Ему было примерно под шестьдесят и был он почти лыс. Остатки его волос были седы и коротко стрижены. Одежда была чистой, но поношенной, так что было заметно, что у хозяина с деньгами не очень. Ли говорил, что он написал несколько книг, но казалось, что его толстые руки со вздувшимися венами имели больше дела с топором, чем с печатной машинкой. Пока я его рассматривал, он бросил ответный взгляд и меня пронизали его острые светло-голубые глаза. У него были тяжелые мешковатые веки, придававшие ему восточный вид, который усиливала редкая седая бородка.

Профессор казался задетым. – «Я лишь говорю о простом желании улучшить этот мир. Элементарный...»

«Никто из знающих Истину не захочет менять что-либо, кроме собственного ошибочного воззрения на вещи,» – с нажимом сказал Роуз. – «Забудьте об изменении мира. Есть кое-что побольше и поважнее, что нужно сделать. Каждый человек должен подумать о спасении собственной души.»

«Вот именно,» – сказала женщина сзади. Она была лет сорока с лишком, с несколькими седыми прядями среди длинных черных волос. На ней было полно украшений, свободное платье маскировало полную фигуру. «Бог поместил нас на земле не без причины,» – медленно, с назиданием, проговорила она. – «Каждому человеку дана возможность пройти уроки, необходимые для того, чтобы стать совершенным и воссоединиться с Богом.»

Роуз взглянул на неё. – «Это не то, что я сказал. Если вы верите в это, то вы обманываете себя. Идея, что жизнь это обучение ради прославления Бога, – абсурдна. Зачем всемогущее существо сотворило кучу невежественных людей и потом мучает их, чтобы сделать их лучше?» Роуз говорил непринужденно, в манере образованного человека, но его выговор и язык несколько отдавали захолустьем, – так, определенные слова произносились им с непривычным ударением.

Лицо женщины покраснело. – «Ваши представления о Боге отличаются от общепринятых.»

«А почему вы думаете, что я вообще имею какие-то представления о Боге? Это ваше слово, а не моё,» – он не смотрел на неё и обращался ко всем.

«Обычно то, как люди используют слово “Бог”, – просто бесстыдное треньканье словом, вот и всё. Мы слишком много берём на себя, когда измышляем некий космический разум, находящийся вне времени и пространства, а затем прикидываемся, что знакомы с ним накоротке. Все бросаются словом «Бог», будто знают его смысл, хотя не знают даже простейших вещей. Злоупотребление истощило всю его силу, которая в нём когда-то была. Каждый столь свободно обращается со словом «Бог», что у него не возникает потребности, нужды, пойти и по-настоящему найти Бога. Чтобы стать Богом.»

Профессор заговорил опять. – «Хорошо, раз вы, похоже, такой авторитет в сём вопросе, то, вероятно, можете разъяснить нам старый философский вопрос: существует ли Бог?»

«Да,» – тихо ответил Роуз, – «но вы – нет.»

Наступила долгая тишина, заставившая меня и наверно большинство присутствующих почувствовать себя неуютно. Роуз же просто сидел. Наконец, женщина лет двадцати пяти, в униформе официантки, прервала молчание. Её лицо выражало необычную смесь силы и уязвимости, – весьма привлекательную, на мой взгляд.

«Вы не верите, что нужно помогать Богу сделать этот мир лучше?» – спросила она.

«А почему вы думаете, что Богу нужна какая-то помощь?» – Роуз тепло улыбался и продолжал смотреть на неё, ожидая ответа. Женщина не отвечала, но, казалось, была не в силах отвести от него взгляд. В комнате воцарилось молчание. Роуз пристально смотрел и смотрел на неё и тишина делалась всё глубже.

«Не принимайте жизнь всерьёз,» – наконец сказал он. – «Она вас всерьёз не принимает. Космос смеётся над вами.» И он перестал смотреть на неё. Когда это случилось, её голова слегка вздрогнула, как если бы в этот момент она очнулась. Роуз достал из-под стула жестянку с газировкой и сделал глоток. Ученого вида молодой человек в проволочных очках вежливо поднял руку. Роуз кивнул ему.

«Мистер Роуз, вы, очевидно, считаете, что имеете нечто предложить миру, но при этом отзываетесь о людях столь пренебрежительно.»

«Нет мира,» – сказал Роуз. – «И нет людей.»

«Вас не заботит человечество?» – выкрикнул кто-то.

«Кое-кто заботит. Те, кому можно помочь.» – он помолчал мгновение, словно подбирая слова. – «Я не вышел спасать массы. Это невозможно и мне хватает ума это понять. Я обращаюсь к индивидуумам. Если за свою жизнь я найду горстку людей, которые смогут подняться на несколько ступеней над их теперешним состоянием запутанности, я буду счастливчик.»

«Но разве мы не все дети Бога?» – выкрикнул кто-то. – «Как насчет братства людей?»

«Членство в клане не означает, что мы равны. Равен ли младенец умирающему? А гений – идиоту? Нет. И люди располагаются на различных ступенях духовной лестницы. Большинство – на нижних ступенях и для них не так много можно сделать. Они слишком увязли в животных наклонностях, чтобы искать чего-нибудь большего в жизни. Всё, что они знают, это секс, выпивка, драка, сила и тому подобные вещи.»

«Однако я исхожу из того,» – продолжил Роуз, – «что поодаль стоят немногие, кто ищет чего-то большего. Ищет что-то настоящее, что-то, что останется с ними. Что-то, о чём им не придется жалеть спустя двадцать лет. Люди, которые не удовлетворяются тем, чтобы просто прожить жизнь, как бессмысленное животное. Вот им я мог бы помочь. Они хотят знать, кто переживает этот опыт и что может продолжить жить и испытывать после смерти. И если я окажусь достаточно удачлив и столкнусь с такими людьми и они попросят меня о помощи, тогда я попытаюсь работать с ними любыми мне доступными методами. Но для того, чтобы кому-то можно было помочь, этот кто-то должен стать способным принять помощь. Глупо спасать текущую лодку, не заткнув её дыры.»

«Вы подразумеваете, что человек должен изменить свою жизнь,» – сказал Ли.

«Верно, верно,» – сказал Роуз с энтузиазмом, – «Вы привязаны к плоти, но вскоре вы поймете, что вы ничем не лучше собаки на улице. Конечно, наше эго предлагает любые виды благих предлогов, чтобы потакать себе в удовольствиях – поэтические рационализации любви и «жизнь на полную». Но в конечном итоге наши оправдания истощаются, и, когда эго ослабляет свою хватку, слишком поздно что-либо поделать с тем, что нависло впереди. Вот почему так много людей умирает в криках.»

Я ожидал, он по крайней мере улыбнется на своё последнее замечание, но напрасно.

«Люди просто делают лучшее, что могут,» – выкрикнула женщина сзади. – «Следуют счастью, как понимают его.»

Какое-то время Роуз смотрел себе на руки, затем поднял взгляд. «Видите ли, если вы хотите открыть что-то важное,» – сказал он чрезвычайно серьезно, – «то должны освободиться от этого идиотично-оптимистического дерьма. Люди думают, что могут потворствовать себе в каких угодно прихотях, их одолевающих, и это внезапно каким-то образом преобразует их в удивительные духовные существа, которых Бог просто не сможет не любить. Это бессмыслица. Жизнь это не удовольствие, а постоянная борьба, протекающая в упорном напряжении. Выгляните в окно. Там – кровавая бойня. Каждый стремится поглотить кого-нибудь ещё с целью прожить достаточно долго, чтобы произвести потомство и обеспечить больше еды и удобрения для этой скотобойни.»

«Вы осуждаете нас за попытки быть счастливыми,» – сказал кто-то.

«Никого не осуждаю. Что люди делают с их жизнями, это их дело. Кроме того, невозможно уговорить людей быть добродетельными. Это то же самое, что уговаривать козу воздержаться от еды. Люди должны выяснить для себя сами, что ценно в их жизни, а что нет. Ради чего стоит жить. В чём состоит ценность.»

«Но вы советуете нам отказаться от поиска счастья...»

«Нет-нет. Не считайте, будто знаете, что я делаю. Иногда я сам этого не знаю,» – засмеялся Роуз. – «Так будет лучше. Впрочем, я сознаю, что не годится давать прямые советы. Всё равно ими никто не пользуется. Иначе все начинали бы по крайней мере столь же разумными как их родители.»

Уже с пол-часа я раздумывал над тем, как бы встрять в происходящее. Мой первоначальный дискомфорт от незнакомой ситуации исчез и я приискивал, какой бы вопрос задать, – не столько, чтобы узнать ответ, сколько чтобы продемонстрировать Ли и прочим в комнате своё «содержимое». По большей части то, что говорил Роуз, было для меня бессмыслицей, но при этом в комнате не находилось никого способного сойтись с Роузом в интеллектуальном поединке и прищучить его. Что ни говори, а я был смышлёный еврейский студент-юрист, Роуз же, сколь ни был необычен, спотыкался в своей речи, демонстрировал простецкие манеры и... явился из Западной Вирджинии. Другими словами, я чувствовал, что могу уложить его. После его последнего замечания как раз стояла пауза и я решился.

«Я новичок во всём этом, мистер Роуз,» – начал я, – «и, вероятно, вы могли бы меня просветить». Я сдвинулся на край сиденья и повернулся к нему словно адвокат, который смотрит в лицо свидетелю противной стороны.

«Почему некто должен отказываться от своих естественных инстинктов и эго в мире, где выживают только сильные?» – спросил я. – «Кто может сказать, какое поведение мы должны избрать, а какого – избегать? Что неправильного в том, чтобы обладать многогранной личностью, – уж хотя бы для того, чтобы защищаться от тех, кто хотел бы её уничтожить и заменить собственной программой?»

Кажется, это не вполне попадало в русло его речей, но звучало зато здорово. Я был горд. Мне хотелось взглянуть на Ли и его реакцию, но я чувствовал, что должен «вести» Роуза во время «разбирательства».

Несколько секунд Роуз разглядывал меня. «Нет ни черта неправильного с этим,» – сказал он твёрдо, – «при условии, что ты не собираешься быть безнадёжным роботом всю свою жизнь.»

Затем отвернулся и обратился ко всей комнате. «Вот, к примеру, этот парень,» – он указал на меня. – «Нет сомнений, он про себя думает, что очень умён, что он – штучка большой важности. Ему нравится думать, что он благословлён выдающимся интеллектом и что он предназначен для великой судьбы. Он считает себя лучше других и потому никогда не принимает участия в том, что происходит вокруг него. Он только грезит о женщинах и выдумывает способы поупражнять своё эго. Но правда в том, что он запутан и жалок. Он не понимает ничего и за всю жизнь не сделал ничего ценного. Всё, чем он занят, – это манипуляции ради баловства с собой и окружающими.

Скорее всего, он изберет карьеру, основанную на трюках и манипуляциях. Возможно, он даже закончит одним из тех торгашей, что устанавливают правила в этом сумасшедшем доме. Но это не сделает его менее жалким. Он живет в добровольном мире соперничества и подозрительности, всегда настороже против остальных людей, стараясь защитить свою дутую важность. Он самодоволен и невежествен, а это – скверное сочетание. Но даже так, некая его часть чувствует, что в нём что-то ужасно неправильно, и он задаётся вопросом, почему он всегда с краю, почему не способен радоваться даже самыми основными радостями жизни, такими как настоящая дружба?»

Когда он закончил, комната молчала. Я не мог говорить, ни даже пошевельнуться. Лишь неподвижно сидел, а лицо пылало от унижения и гнева. Изящное состязание в споре, предвкушаемое мной, завершилось с одного удара. Его слова, произнесенные гладко и без запинок, оглушили меня. Я боролся с желанием убежать. Ничего мне так не хотелось, как оказаться в другом месте, где угодно, только не здесь. Что я такого сказал, чем заслужил то, что со мной он сделал? Что он, к чёрту, о себе воображает?

Но, что ещё важней: откуда он всё это узнал? Он ведь прав, – я знал это. Только правда может так тяжело ранить, как ранили его слова. Как он мог узнать? Как мог узнать и постичь незнакомого человека столь глубоко и в таких деталях?

Кто-то прервал тишину и задал вопрос, не имевший отношения к моей стычке с Роузом. Встреча продолжалась. Какое-то время я почти не слушал, путаясь в мыслях и испытывая облегчение оттого, что перестал находиться в центре внимания, коего столь откровенно домогался несколько минут назад. Мне помнилось каждое сказанное им слово. Меня жёг каждый оттенок его интонации и мимики. Я ненавидел его за причиненное унижение, но всё же стали формироваться и другие странные чувства. Не знаю, как долго я пребывал внутри себя, но постепенно моё внимание вернулось к комнате и звуку голоса Роуза.

«Если у кого-то из вас серьезные намерения насчет работы,» – говорил он, – «то одна из первых вещей, которую он откроет, это то, что он не существует, – по крайней мере, существует не так, как вы думаете. Вы глядитесь в зеркало и вас до смерти щекочет то, что видите: “Ой, гляньте, что Бог привел на эту землю – ей на украшение, остальным на зависть.” Но вскоре вы, возможно, поймёте, что вы ничего более как комок протоплазмы, дожидающийся смерти и зарытия, чтобы не завонять окрестность. Вот всё, чем вы являетесь, насколько это можно утверждать с очевидностью. Всё прочее – просто безосновательные фантазии и хотелки.»

«Как по мне, звучит жутко негативно,» – крикнул юный голос. Некоторые согласно кивнули головами.

Роуз усмехнулся, – «негативная реакция на негативную ситуацию может оказаться весьма позитивной.»

Внезапно посыпались вопросы.

«Сделает ли ваша система меня счастливым?»

«Я не знаю, но если вы подобны мне, то вы дойдете до высокой степени неуязвимости.»

«Но вы счастливы?» – допытывался кто-то.

«Я свободен от счастья.»

«То есть, вы утверждаете, что обладаете совершенной, вечной удовлетворенностью?»

«Да, можно так сказать.»

«Откуда вы знаете, что не обманываете самого себя?»

«У меня нет себя, которого можно обманывать.»

«Достигли ли вы успеха?»

«Да, уверен, что так. Я точно знаю, что хочу делать в жизни и я потратил 100% своего времени именно на это. А если вы имели в виду деньги, то – нет, я никогда не заботился о деньгах. Если у вас больше, чем нужно, то это проклятие.»

«В действительности, можно использовать принципы духовной работы, чтобы получить от жизни всё, что хотите: деньги, силу, славу – любую разновидность успеха или удовольствия. Механизм достижения один и тот же независимо от цели. Но рано или поздно жизнь или смерть поставит вас лицом к лицу с единственной вещью, которая имеет ценность. Я потратил первые тридцать лет моей жизни в поисках её и последние двадцать пять – в стараниях найти людей, которые тоже могут её искать. Не потому, что я хочу их изменить, а потому, что мог бы дать им подсказку. Сказать: “эй, ты бодаешь стену, которая не поддастся”, или: “ты тратишь жизнь на одержимость удовольствиями или на мелочное эго”».

«А любовь?» – выкрикнул кто-то.

«Что – любовь?» – бросил Роуз в ответ.

«Любовь между двумя людьми. Это немаловажно.»

«Мы можем верить, что кто-то любит нас,» – сказал Роуз, – «но если мы живем достаточно долго, то открываем, что мы любимы только за любовь, которую можем дать в ответ. Всем отчаянно хочется верить в любовь, но это оттого, что мы так одиноки.»

Все молчали, поэтому он продолжил.

«Это злоупотребление словом “любовь” – сущее проклятье. Я прожил со своей женой двадцать лет и никогда не говорил ей, что я её люблю. Я считаю это враньём. У всех своё понятие о любви, но все врут. Нельзя выразить любовь словами. Если вы уважаете вашу женщину, вы это доказываете. Ваша жизнь это доказывает. Вы отдаёте вашу жизнь этой женщине и этим детям, и это всё.»

«И людям это видно, верно?» – сказал кто-то.

«Не имеет значения, видно или нет. Имеет значение только то, что вы знаете это в себе и она это знает в себе. Вот это учитывается. Но всюду твердить о том, как сильно вы любите людей...» – он тряхнул головой – «Этим словам грош цена.»

«А материнская любовь?» – крикнул кто-то.

«Самоотречение материнства прекрасно,» – спокойно ответил Роуз, – «есть невидимая пуповина между матерью и ребёнком на протяжении всей их жизни и, возможно, за её пределами тоже. Но справедливо и то, что родить ребенка – то же самое, что убить кого-то: в обоих случаях вы делаете то, чего по-настоящему не понимаете.»

Роуз продолжал посреди ошеломленной тишины.

«Худшая вещь с этой одержимостью любовью и счастьем, это то, что она удерживает нас от честного взгляда на жизнь. Если бы мы посмотрели, то распознали бы то, ради чего существуем, – миг сознания между двумя забвениями. Каждый день мы живем на краю пропасти, и свет может померкнуть на каждом шагу. Так что единственный ответ – это сделать ходку. А пока вы её не сделали, в вас нет основания.»

«Ходку?» – переспросил кто-то.

«Туда и обратно,» – сказал Роуз. – «Умрите, пока живёте.»

«Вы имеете в виду что-то вроде сатори

«Нет, я имею в виду состояние Абсолюта. Конечный опыт. Просветление.»

Раздалось множество озадаченных возгласов.

«Одна из популярных книжек о дзен рассказывает о достижении сатори, каковое на деле не более, чем опыт “вот-это-да”,» – продолжал Роуз. – «Парень рассказывает: “я пошел в этот ашрам и оставался там много месяцев или лет, и в один день меня стукнуло. 'Вот-это-да, я достиг!' И мы выпили чаю с моим коренным мастером и мы ушли, смеясь, вместе, поскольку мы оба достигли.”» – Роуз насупился. – «Это не Просветление. Потому что, если бы этот человек испытал Просветление, его унесли бы на носилках, – настолько оно перемалывает. А тут вы не умираете и смеетесь: “вот это да!” Смерть – более кардинальна, нежели это.»

Снова долгая пауза. Наконец кто-то задал вопрос, витавший в воздухе, – «а вы сделали ходку?»

«Да, сделал. Но то, что я узнал, не даст вам ничего. Причина, по которой большинство не открывает Истину, состоит в том, что они хотят получить ее телесно и личностно, предпочтительно в виде подарка от кого-то другого, не трудясь ради нее,» – Роуз фыркнул. – «Но ведь нельзя ухватить относительным мышлением то, что другому открылось в опыте непосредственного постижения. Все слова, включая и мои тоже, – бесполезны. Если вы хотите узнать, вы должны пойти туда сами. И чтобы туда пойти, вам нужно пройти через смерть.»

В комнате воцарилось неловкое молчание, в то время как Роуз обводил всех взглядом.

«Я исследователь, а не оратор,» – сказал он наконец. – «Исследователь рассказывает вам о том, что он нашел, не считаясь с последствиями для вашего внутреннего покоя.»

«Что же вы нашли?» – спросила девушка в цветастой повязке на голове. Ее голос запинался, словно она боялась ответа.

«Всё. И Ничего.»

«Вы имеете в виду, вы стали единым с...»

«Нет-нет. Я стал Одно. Нет ничего, с чем можно стать единым.»

Он провёл глазами по озадаченным лицам, – «не надейтесь, что когда-нибудь будете способны уловить это логически, потому что – не будете. Я говорю о состоянии вне слов, и даже – вне ума.»

Роуз на секунду прервался, как бы раздумывая, стоит ли продолжать.

«Вся эта планета – вымысел,» – сказал он. – «Показ картинок. Они порой довольно завлекательны, но от этого не более реальны. Наши умы запрограммированы забиваться всеми видами увлечений и навязчивых идей. Иные из них высасывают годы и десятилетия жизни. Потом, когда заклятье спадает, вы качаете головой и удивляетесь: “Что это за наваждение было?” Но, повернувшись к нему спиной, вы тут же впадаете в одержимость чем-то другим. Целые жизни проходят так, от одной ничтожной одержимости к другой. Наконец, если вы счастливец и ни одна из ваших одержимостей вас не убила, вы осознаете, что жизнь в лучшем случае – грёза, а в худшем – кошмар.»

«Но вы-то уже сбежали из кошмара,» – сказал мальчик в переднем ряду. – «Зачем же вы остаётесь тут, поселившись в наших грезах?»

«Ох, я всё ещё в этом кошмаре,» – сказал Роуз. – «Каждый на земле живет в кошмаре. Разница в том, что когда вы, ребята, умрёте, вы попадете в другой кошмар. К тому же последует ужасная агония, сопутствующая осознанию того факта, что вы всё ещё несвободны. Моя цель – найти пять человек и пробудить их в надежде, что каждый из них найдет ещё пятерых и так далее. Вот таким образом, человечество может получить пользу.»

Долгое время в помещении царила тишина. Странно, но в самом разгаре конфликтующих эмоций, бурливших во мне тем вечером, в моей голове мелькнула мысль, что на самом-то деле я хочу быть одним из этих пятерых. Я поразился этому желанию и оно продлилось лишь считанные секунды до того, как я его прогнал. Но в эти секунды оно вспыхнуло с такой энергией, какой у моих мыслей не бывало прежде. С тех пор я верю, что мысль и желание способны управлять событиями и, пожалуй, даже их создавать. И потому я иногда склонен думать, – может быть, чересчур мелодраматизируя, – что весь тот непростой период моего общения с Ричардом Роузом: жизнь в непрестанной конфронтации14 в его доме, адвокатская практика на задворках Западной Вирджинии, ношение пистолета из-за того, что местные кришнаиты заказали убийство Роуза и меня, и всё остальное – был последствием одного этого мимолётного желания узнать, каково быть Пробужденным.


TWO

The Invitation

Rose's concise public reading of me left me with a confusing mix of thoughts and emotions. On the one hand, I couldn't shake the sense of embarrassment and humiliation I’d felt that night as it happened. In some strange and mysterious leap Rose had exposed my inner character with unerring precision. He not only spoke things I knew about myself and tried to hide from others, but also things I had successfully hidden from myself. I had felt naked and helpless under his gaze and a strong part of me never wanted to see him again.

But another part of me, a strange and unfamiliar part, felt a surge of energy and excitement, as well as a heavy--and yet not unpleasant--sense of foreboding. To have someone know me as thoroughly as Rose did in those few moments left me with an undeniable and almost irresistible feeling of closeness with him. He had seen more deeply into me than anyone had before and, as painful as his words had been, they were not judgmental, only an offhand appraisal of a flawed fellow man.

Yet, as compelling as these feelings were, they were not what drew me back to Rose. In the end I returned because I was curious almost to the point of obsession about how he had performed his little miracle of reading my mind, my psyche, as he had. I was convinced it was a talent I could learn for myself and that it would serve me well as I went about the business of making my mark on the world. And so I resolved to attend more meetings with Rose--enough, at least, to learn the secret of his abilities. Then, as soon as I had the formula, I'd slip out the door and get on with my life.

The following week I drove to the meeting alone and as I stepped off the crowded elevator in the Pitt Student Union I nervously jingled the car keys in my pocket, reassuring myself that this week I could leave whenever I wanted to. It didn't help. As soon as the elevator doors closed behind me my stomach began to twist into a knot of tension that tightened with each step I took towards the meeting room. I paused at the doorway, took a deep breath and pushed myself inside, never dreaming how many times I would repeat this process in the years ahead--hesitating fearfully before doors that led to Rose.

The room seemed even more crowded than I remembered and I tried to slip in before people recognized me from the week before. Once I was seated, though, I realized my self-consciousness and sense of importance were unfounded. Nobody even noticed me except Leigh, who seemed mildly surprised, and Rose, who gave a polite nod of recognition.

Although the place looked and sounded as it had the week before, something was different. As I glanced around the room I noticed that many, perhaps even most, of these people had not been at last Thursday's meeting. It made me wonder how many actual hard-core followers this man really had. Rose himself appeared different, too. He seemed shorter and perhaps a little more paunchy than the intimidating image I'd carried around in my head all week. He had on a different shirt and pants but they gave the same impression: clean, well-worn, slightly dated.

He seemed to act differently too. Less obtrusive, almost subdued, he allowed conversations to take their course, speaking only when spoken to.

"It's eight o'clock," someone said loudly in a deep voice. "We better get started." The speaker was a short, balding fellow in his early twenties who was seated, along with two other men, behind a wooden table at the front of the room.

"My name is Ray," he continued. "This is the Pittsburgh Pyramid Zen Society. We meet here every Thursday night. Our goal is to find the Truth by retreating from untruth. The method we use is called the Albigen System."

For the next ten minutes or so Ray attempted to explain the principles of the group. His voice was dull and monotonous, and his explanations full of unfamiliar terms and phrases--reverse vector, conservation of energy, between-ness. When he finished he asked if there were any questions. There were plenty. The first few he tried to handle as best he could, looking occasionally to Rose as if waiting to be rescued from what seemed an uncomfortable situation for him. Rose did not intercede, however, and Ray was left to fend for himself as best he could for fifteen minutes or so. Then, as the meeting reached a point of maximum awkwardness and tension, Rose gently took over by elaborating on one of Ray’s answers. From then on all questions were directed to Rose and the room came alive.

The meeting continued with Rose holding forth until about ten o'clock, when Ray announced that the formal part of the meeting was at an end. Leigh put a coffee can into circulation and asked for contributions to help pay for Rose’s gas from West Virginia. People stood up and talked to each other or left. Some drifted towards Rose. Soon there was a small crowd around him and the dialogue continued. I was sitting nearby so I stayed in my seat and listened in. The questions to Rose were tentative, as if everyone were testing the rules of this more intimate setting. Rose answered each question in turn, never hurrying an answer, treating each person as if the two of them were the only people in the room.

When one boy asked how he could get an appointment, Rose laughed and said, "This isn't like going to the dentist, you know." The boy blushed.

"You can find me in the Student Union an hour or two before these meetings," Rose assured him. "I'm driving a fifty-dollar car with baloney-skin tires and four spares in the back seat. I need to leave West Virginia a couple hours early to allow for blowouts."

His collection complete, Leigh sat down next to me. "That's true," he said, nodding his head towards Rose. "His car's a real junker. I don't know how he makes it here."

"How was the take?" I said, smiling at the coffee can.

"Lousy, as usual," he said, poking around the inside the can. "Looks like about six bucks. Enough for Rose's expenses, I guess." He put the crinkled bills and loose change into an envelope. I took out my wallet and gave him a dollar to add to it.

"Big time," he said, grinning. He put my buck in the envelope then licked the flap and sealed it.

Rose looked up from the center of the crowd and addressed Leigh. "Are we going out for a bite to eat?"

Leigh stood up and announced that everyone was invited to meet at Winky's, a local hamburger joint, for more conversation with Rose. I was tired and felt like I'd had enough for the night. But another part of me was strangely afraid I'd miss something valuable, so I followed the crowd out the door.

The restaurant fell silent as we walked in--maybe twenty of us in all--led by Rose, who, in his long wool coat and faded black fedora, looked like a gangster from the Thirties. As we passed a well-dressed couple they stared uneasily at the strange mix of people in our group. Rose paused at their table and gestured to them reassuringly.

"Don't worry," he said, "I'll have them back in the sanitarium before their medication runs out." He then proceeded to the counter and announced loudly, "I don't know about the rest of you, but I'm hungry enough to eat here."

Rose pulled out an ancient brown leather wallet with frayed white stitches, and ordered two hamburgers and a large cup of coffee. It surprised me that he ate meat, or even that he drank coffee.

"Sometimes the only antidote for poison is another poison," he said to no one in particular.

When his food came he took it to one of the tables Leigh had commandeered for us and sat down. The chairs and tables around him immediately filled up. Still straggling, I was left to sit at a table on the periphery.

Seated across from Rose was a tall, happy-go-lucky youth in his early to mid-twenties. He had a round, peasant's face and a sturdy build, but his speech and mannerisms were those of an intellectual. I had seen him at the meeting, sitting at the table with Ray and a few of the other "insiders," but had not paid much attention to him. Rose called him Augie, and it appeared from the way they interacted that Augie served as some sort of right-hand man for Rose. Augie immediately engaged Rose in lively conversation and laughed with abandon at much of what Rose said. At one point Augie laughed so hysterically he drew stares from around the restaurant. Rose jerked his thumb in Augie's direction and shook his head.

"This is why Augie hangs around this group," he said. "All he wants to do is laugh. He thinks that if he sticks around long enough, when he dies there'll be an army of heavenly cherubs waiting to tickle his rear-end with feather dusters throughout eternity."

Everyone but Augie broke out laughing, including Rose, who seemed to be more amused with Augie’s self-conscious discomfort than the joke itself. Suddenly, though, Rose’s laugh turned into a violent cough. When he finally caught his breath he took a sip of coffee and wiped his mouth with a napkin.

"Are you okay?" Augie asked.

"Oh yeah. It’s just bronchitis. Comes back every year since I froze up in that blizzard."

"When was that?"

"Oh, a long time ago. My kids were still young."

"How’d you get caught in a blizzard?" someone asked.

Rose leaned back slightly his chair and scratched the back of his head for a few seconds. It was one of several gestures of his that I would later come to recognize as indications that a story from his life was forthcoming. As I was to discover during the coming years, Rose was, among so many other things, a consummate raconteur.

"Well," he said, "it was at a time when I was working myself to death trying to secure the family. I had a painting business in town and was also raising cattle out on the farm. I was going crazy, running back and forth between the farm and town at all hours."

As little as I knew about him, I still had a hard time picturing Rose as a married man with children and ordinary cares.

"One day my brother-in-law, Art, asks me to go with him to Los Angeles. I can't remember if one of his people was sick or he had some business out there. But I was ready for a little vacation anyway so I figured, what the hell, let's take a ride."

It was a different Rose who sat in front of us now, relaxed and talking as if we were all old friends.

"We had a nice trip out, not in any hurry. Stopped at the Grand Canyon. Took in the Painted Desert. I never saw anything like the sunset there. The entire sky opened up like it was on fire. Just beautiful. Anyway, we got out to L.A. and two days later my wife called. It was early spring and she told me a freak blizzard just blew down from Canada. The whole state was covered with a foot of snow."

A chubby girl in the Winky's orange-plaid uniform appeared and offered refills on the coffee. Rose thought for a moment before accepting.

"This stuff's poison, you know," he said as she filled his cup. "Wrecks your kidneys." When she left he poured in several packs of sugar and continued.

"Anyway, we jumped in the car and headed straight back to West Virginia because I'd left my cattle grazing out there on the farm--not expecting snow that time of the year--and now they had no way to get in out of the weather. If they stayed outside there was no hope. They’d either freeze or starve.

"So we high-balled it out of there and drove non-stop. Made it in less than forty-eight hours," Rose said with a tinge of pride. "And this is on old Routes 40 and 66, before the interstates went through. I had an old Buick I'd picked up for forty bucks. She wasn't too reliable, but once you got her cranked up she could really fly. I was doing a hundred miles an hour through Indiana when we blew past this state trooper standing by his cruiser on the other side of the road. You should’ve seen him scramble. Art starts cursing under his breath.

"‘'Quit worrying,' I told him. 'It’s less than ten miles to Ohio. We’ll be across the border before he gets his car turned around.'" Rose chuckled and blew steam off the top of his coffee. "Never saw that cop again."

I glanced around the silent restaurant. We were the only customers left.

"Well, I dropped Art off in Benwood then drove out to the farm." He turned towards Augie. "Now this is the 'back' farm I'm talking about, the one the Krishnites have now, not the one you fellows stayed at during the Intensive last summer."

Leigh had mentioned that Rose had a farm, but never anything about a second, "back," farm. And I wondered what the Hare Krishnas had to do with anything. Rose continued.

"The last two miles to that farm were down a dirt lane, and even in dry weather you could only get a vehicle within a half-mile of the place. When I got to the lane the snow was higher than the car so I had to walk the rest of the way."

He shook his head. "Those were a couple of rough miles. Some of the drifts were over my head and I'd have to just run through them, hoping I made high ground before I suffocated. All I had on were a pair of street shoes and a spring jacket. I was half frozen by the time I got there. My shoes were soaked, I couldn't feel my toes. And like I figured, some of the young cows were already down and the rest were scattered all over the farm.

"It took me an hour to clear the snow away from the barn door just so I could get to that damn horse." Rose's eyes lit up when he mentioned the animal.

"He was one despicable creature, I mean to tell you. Couldn't turn your back on him. He'd ram you from behind--cracked a couple of my ribs once. Sometimes it took me two hours to put him in harness for plowing. Then he’d settle down and let me lead him to the field. Soon as I hitched up the plow, though, he'd lay down. Didn't matter how hard I cracked him, he wouldn't get up until I unhitched the plow," Rose chuckled and shook his head in grudging admiration.

"You couldn't keep him outside in a pasture, either. He’d jump over or bust through whatever fence was out there. That's why I had him locked up in the barn--you just couldn't catch him once he was loose. The thing was, though, that horse may have been a demon, but he was one tough animal. Once I got him saddled up that day and put the spurs to him, he took off through that snow like it was a cloud of smoke.

"There were a hundred and seventy acres on that farm and we rode over every one of them looking for cattle. I was just getting ‘em rounded up when the snow got worse. Pretty soon I couldn't see a thing and neither could the horse. He started getting spooked and hard to control. Everything was a sea of swirling white.

"‘About that time he steps in a groundhog hole and stumbles, which makes him really go crazy. He starts rearing and bucking and the next thing I know I'm hanging off the side of him, one foot hooked in the stirrup, while he takes off running, bouncing my head on the ground. He dragged me that way for a half-hour through the snow and the thickets, up and down the hills. Even through a creek or two."

"But you held on?"

"Had too," Rose said matter-of-factly. "Besides, I knew that sooner or later he'd wear himself out. Sure enough, he finally slowed down, and I was able to get myself back up into the saddle. Eventually we finished rounding up the cattle and got ‘em out of the weather."

Rose paused to take a look around the restaurant. A young man with bad acne stared impatiently from behind the counter. Another leaned on a mop.

"Geeze, what time is it?" Rose asked, gathering up his loose trash.

"What about the bronchitis, Mister Rose?"

"Oh. Well, after the livestock was safe in the barn, I went into the farmhouse and collapsed on the floor. My guts were frozen inside of me. I mean, literally frozen. I was chilled bad. And I didn't have any dry wood in the house so I couldn't build a fire. For three days I couldn't move. I just laid there on the floor, coughing, waiting for my insides to thaw out. My lungs have never been the same since."

There was a short silence, then Rose and everyone seemed to get up simultaneously.

"Why didn't you just pull your foot out of the stirrup and drop off the horse, instead of letting the him drag you all over the farm?" Augie asked.

Rose picked up his tray. "Oh I could have gotten loose easily enough, that’s true. But I’d given my word not to. I knew when I took that horse out of the barn he stood a good chance of getting killed out there. So before I saddled him up I made a promise that either both of us were coming back, or neither of us were."

Rose dumped his trash in a bin and started towards the door.

"Was the horse worth it?" I said, half-jokingly.

He turned suddenly and stared directly at me without a trace of a smile. His voice was firm, and louder than a normal conversational tone.

"It doesn't matter whether the horse was worth it or not," he said, narrowing his eyes at me. "What matters is I gave my word. Once you do that, you either keep it, or die trying."

Then he raised his arm and poked a short, stout finger into my chest.

"And that's the way you have to practice law!" he said. Then he stared fixedly at me for a few seconds before finally turning away and heading out the door.

I was stunned by his force and directness. It was the first and only thing I’d said to him that night, and once again he had pounced on it, catching me completely unaware and confounding me to the core. For what seemed like a long time I stared after him, not really seeing, waiting for the blood to stop pounding in my ears.

I was the last one out the door, and as I walked I was barely conscious of my surroundings. Out on the sidewalk Augie was getting some parting instructions from Rose. I moved into the circle of conversation in time to hear that Augie was planning a trip to Rose's farm that weekend, and that he was apparently bringing some new people down.

"Just make sure there’s no witches this time," Rose said to him. Augie smiled self-consciously while several of the others laughed. With a wave of his hand Rose turned and started towards his car, then stopped a few feet away and turned to face us again.

"Oh yeah," he said, pointing his finger at me once more, "if he wants to come along, that's all right, too."

2

ПРИГЛАШЕНИЕ

То, как я был публично и с такой точностью прочтен Роузом, оставило меня в переполохе мыслей и чувств. С одной стороны, я никак не мог отряхнуться от чувства растерянности и унижения, испытанного тем вечером. Неким странным, таинственным приёмом Роуз выставил мой внутренний нрав с безошибочной точностью. Он разоблачил не только черты, которые я знал за собой и пытался скрыть от остальных, но и такие вещи, что я успешно скрывал от самого себя. Под его взором я почувствовал себя голым и беспомощным, и значительной части меня хотелось больше никогда Роуза не видеть.

Но другая часть, непривычная и неведомая мне, испытывала прилив энергии и возбуждения, и одновременно – тяжелое, но все же не неприятное – предчувствие. Само сознание того, что кто-то знает меня столь совершенно как Роуз, порождало во мне явственное чувство близости к нему, которому я не мог противиться. Ведь он прозрел в меня глубже, чем кто-либо, а, между тем, слова его, при всей их болезненности, были не осуждением, а лишь бесцеремонной оценкой испорченного молодого человека.

И все же, сколь ни повелительны были эти ощущения, не они привели меня обратно к Роузу. На самом деле я вернулся из-за того, что мне безумно, почти до наваждения, хотелось узнать, как у него получилось сделать это маленькое чудо прочтения моих ума и души. Я был уверен, что тут кроется способность, которую я смогу развить и в себе, и которая неплохо мне послужит, когда я примусь делать себе имя на этой земле. Вот почему я решил посещать встречи с Роузом, – хотя бы до тех пор, пока не открою секрета его способностей. А там уж, обладая рецептом, ускользну за дверь, чтобы заняться своей жизнью.

На следующей неделе я приехал на встречу один. Переминаясь в переполненном лифте питтсбургского Дома студента15, я нервно поигрывал в кармане ключами от машины и успокаивал себя, что могу уйти в любой момент. Не помогало. Как только двери лифта захлопнулись позади, живот начало закручивать в тугой узел, напряжение в котором росло с каждым шагом, приближавшим меня к комнате собрания. В дверях я приостановился, глубоко вдохнул и втолкнул себя внутрь, ещё не ведая, сколько же раз в течение последующих лет мне придется опять и опять испытывать это: ужасную нерешительность перед входом к Роузу.

Комната, казалось, была набита еще тесней, чем в прошлый раз, и я постарался проюркнуть, пока меня не узнали те, кто были на прошлой неделе. Но сев, я понял, что для чувства неловкости и больного самолюбия не было оснований: никто меня даже не заметил, не считая Ли, показавшегося слегка удивленным, и Роуза, который вежливо кивнул в знак того, что узнал меня.

Несмотря на то, что помещение выглядело и шумело так же как и на прошлой неделе, что-то изменилось. Оглядев комнату, я заметил много людей, которых не было в предыдущий четверг, и таковые, наверно, даже составляли большинство. Это навело меня на вопрос, сколько же у этого человека наберется настоящих стойких приверженцев. Сам Роуз тоже выглядел иначе. Он казался ниже и, пожалуй, попузатей, в сравнении с тем устрашающим образом, который всю неделю сидел у меня в голове. На нем была другая рубашка и брюки, но вид у них был тот же: чистые, изрядно поношенные и вышедшие из моды.

И вёл он себя иначе. Не столь темпераментный, почти стушёванный, он пустил беседу на самотёк и говорил только, когда к нему обращались.

«Восемь!» – громко раздался чей-то бас. – «Пора начинать.» Это был низкорослый парень с залысинами, на вид примерно лет двадцати двух. Вместе с двумя другими мужчинами он сидел за деревянным столом перед аудиторией.

«Меня зовут Рей,» – продолжал он. – «Мы – дзен-сообщество Пирамида в Питсбурге. Мы встречаемся по четвергам вечером. Наша цель – найти Истину, удаляя все неистинное. Наш метод зовется системой Альбигена16

В последующие минут десять Рей пытался объяснить принципы общества. Голос у него был глухой и монотонный, а объяснения изобиловали непонятной терминологией, вроде: обратный вектор, экономия энергии, промежуточность. Закончив, он пригласил задавать вопросы. Их было в избытке. На первые несколько он, как мог, старался ответить, время от времени оглядываясь на Роуза как бы в ожидании, что тот придет ему на выручку из явно некомфортного положения. Роуз, однако, не вмешивался, и Рею около пятнадцати минут пришось отбиваться в расчете на свои силы. После того, как бестолковщина и напряжение достигли апогея, Роуз мягко перехватил инициативу, начав дополнять ответ Рея. С этого момента все вопросы стали адресоваться Роузу и комната оживилась.

Встреча, ведомая Роузом, продолжалась примерно до десяти, после чего он объявил формальную часть законченной. Ли пустил по кругу банку из-под кофе с просьбой жертвовать на бензин Роузу сюда и обратно в Западную Вирджинию. Встав, люди разговаривали между собой или выходили. Некоторые пробирались к Роузу. Вскоре вокруг него образовалась небольшая толпа и диалог продолжился. Я и так сидел поблизости, поэтому остался на месте и слушал. Вопросы имели пробный характер, как будто люди нащупывали правила этого, более тесного, круга. Роуз отвечал на вопросы по очереди, никогда не торопясь с ответом и общаясь с каждым так, будто в комнате только он и его визави.

Один парень спросил, как он может попасть к нему на приём, на что Роуз расхохотался и ответил, – «знаешь, это не то же самое, что приём у дантиста.» Парень смутился.

«Ты можешь найти меня в Доме студента за час или два до этих занятий,» – подбодрил его Роуз. – «У меня пятидесятидолларовая машина с низкопрофильными шинами и четырьмя запасками на заднем сиденье. Из-за возможных проколов мне приходится выезжать из Западной Вирджинии на пару часов раньше.»

Люди вокруг него стали расходиться и Ли подсел ко мне. «Что правда, то правда,» – сказал он, кивая в сторону Роуза. – «Его машина сущий металлолом. Не представляю, как он ее сюда дожимает.»

«Сколько набралось?» – спросил я, лыбясь на банку.

«Как обычно, – херня» – ответил он, потряхивая содержимым. – «Долларов шесть, похоже. Думаю, на затраты Роуза хватит.» Он переложил шелестящие бумажки и мелочь в конверт. Я достал бумажник и добавил ему доллар.

«Класс!» – сказал он, скалясь. Он сунул мою бумажку в конверт, затем лизнул и запечатал его.

Роуз выглянул из гущи толпы и обратился к Ли. – «Что, пойдём перекусим?»

Ли поднялся и объявил, что все приглашены в «Винкис», местную гамбургерную, где общение с Роузом продолжится. Я устал и чувствовал, что на сегодня с меня достаточно, но какая-то незнакомая часть меня боялась упустить что-то ценное, так что я последовал за остальными к выходу.

В ресторане было тихо, когда мы туда ввалились – человек двадцать, предводительствуемые Роузом, который в длинном шерстяном плаще и выцветшей федоре напоминал гангстера из тридцатых. Когда мы проходили мимо одной хорошо одетой пары, они тревожно уставились на странное смешение людей, которое мы собой представляли. Роуз приостановился у их столика и сделал ободряющий жест.

«Не волнуйтесь,» – сказал он, – «я верну их в изолятор, до того как успокоительное перестанет действовать.» Он направился к прилавку и громко произнес, – «не знаю, как вы, а я достаточно голоден, что тут поесть.»

Он вынул древний бумажник коричневой кожи с добела потертыми швами и заказал два гамбургера и большой кофе. Меня удивило, что он ест мясо и даже пьет кофе.

«Иногда единственным противоядием является другой яд,» – заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Когда ему дали заказ, он подошел с ним к столику, занятому Ли, и уселся. Стулья вокруг и стоявшие поблизости столы немедленно заполнились. Пока я с собой боролся, мне осталось место на периферии.

Напротив Роуза сидел высокий, бесшабашный молодец лет двадцати – двадцати пяти. У него было круглое крестьянское лицо и дебелая фигура, однако речь и манеры как у интеллектуала. Я видел его на встрече рядом с Реем и несколькими другими «приближенными», но не потратил на него много внимания. Роуз звал его Оги, и, как было видно по их отношениям, Оги являлся чем-то вроде правой руки Роуза. Он незамедлительно втянул Роуза в оживленный разговор и самозабвенно хохотал на многое, сказанное тем. В один момент Оги заржал так, что привлек изумленные взоры всего ресторана. Роуз показал большим пальцем на Оги и покачал головой.

«Вот почему Оги зависает в нашей группе,» – сказал он. – «Всё, чего ему надо – это посмеяться. Он думает, что если проторчит здесь достаточно долго, то когда умрет, там окажется армия небесных херувимов, чтобы целую вечность щекотать ему задницу перьевыми щетками.»

Все, кроме Оги, разразились хохотом, включая и Роуза, которого, казалось, больше забавляло смущение Оги, чем сама шутка. Внезапно однако смех Роуза перешел в надрывный кашель. Восстановив, наконец, дыхание, он отхлебнул кофе и утер рот салфеткой.

«Вы в порядке?» – спросил Оги.

«Да. Это просто бронхит. Возвращается каждый год с той поры, как я замерз в метель.»

«Когда это было?»

«Давненько. Мои дети были еще маленькими.»

«Как же вас застала метель?»

Роуз откинулся, слегка качаясь на двух ножках, и несколько секунд скрёб затылок. Это был один из нескольких жестов, которые, как позднее я понял, предвещали рассказ о какой-нибудь истории из его жизни. К открытиям, сделанным мной в последующие годы, относилось и то, что Роуз был, помимо многого другого, виртуозным рассказчиком.

«Ладно,» – сказал он, – «это было, когда я крутился как белка, чтобы обеспечить семью. У меня был покрасочный бизнес в городе и подрастал скот на ферме. Я сходил с ума, постоянно мотаясь между фермой и городом».

Мало пока зная Роуза, я с большим трудом смог представить его в качестве семьянина с детьми и обычными заботами.

«Как-то шурин мой, Арт, и просит поехать с ним в Лос-Анжелес. Не помню, заболел ли кто из его родни или было у него там дело. Но, в любом случае, я нуждался в коротком отдыхе, и потому решил: всё к черту, поехали.»

Теперь перед нами сидел другой Роуз – расслабленный и говоривший словно в кругу старых друзей.

«Мы славно туда доехали, без всякой спешки. Остановились в Великом Каньоне. Были в Цветной Пустыне17. Никогда не видел ничего подобного тамошнему закату. Полностью небо вспыхивает как пламя. Исключительно красиво. Ну вот, добрались мы до Эл-Эй18, а через два дня жена звонит. Стояла ранняя весна, и она мне говорит, что прямо из Канады движется аномальная метель. Весь штат покрыт снегом в фут.»

Подошла полненькая девушка в форме Винкис в оранжевую клетку и предложила подлить кофе. Роуз мгновение колебался, но согласился.

«Это – яд, милочка,» – сказал он, когда она добавила ему в чашку. – «Губит почки.» Когда она отошла, он засыпал несколько пакетиков сахара и продолжил.

«Ну, прыгнули мы в машину и взяли курс прямо на Западную Вирджинию, поскольку я оставил скот пастись на ферме, – в это время года никакого снега, разумеется, не ожидая. И теперь из-за снега скот не мог добывать пищу. И если он останется под открытым небом, то – никакой надежды. Он погибнет либо от холода, либо от голода.

Так что мы дали газу и полетели без остановки. Добрались меньше чем за 48 часов,» – произнес Роуз не без гордости. – «И это – до того как провели магистрали, по старым шоссе 40 и 66. У меня был старый Бьюик, купленный за 50 долларов. Не слишком надежный, но, уж если завёлся – прямо летал. Мы шли через Индиану сто миль в час, когда просвистели мимо патрульного штата, стоявшего у своей машины с той стороны дороги, – вы б видели, как он засуетился. Арт начал тихо материться.

“Да успокойся,” – говорю я, – “До Огайо меньше десяти миль. Пока он развернётся, мы пересечем границу.”» – Роуз фыркнул и сдул пар над своим кофе. – «Никогда больше не видел того копа.»

Я оглянул безмолвный ресторан. Мы оставались одни.

«Ну, высадил я Арта в Бенвуде и поехал к ферме.» – он повернулся к Оги. – «Теперь это “бывшая” ферма, та, что теперь у кришнаитов, а не та, где, вы ребятки, были прошлым летом на интенсиве.»

Ли упоминал, что у Роуза есть ферма, но никогда не говорил о второй, «бывшей». Я подивился про себя, чем там могут заниматься кришнаиты. А Роуз продолжал.

«Последние две мили до фермы шли по такой слякотной грунтовке, что даже в сухую погоду до фермы можно было проехать не ближе чем на пол-мили. Когда я подъехал к грунтовке, там снега оказалось выше машины, так что пришлось остаток пути идти пешком.»

Он покачал головой. – «Это была пара тяжелых миль. Некоторые сугробы были выше меня и мне оставалось просто бежать по ним, стараясь проваливаться не с головой. А всё, что на мне было, это – пара городских туфель и демисезонная куртка. Я уже наполовину замёрз, когда добрался туда. Туфли промокли и я не чувствовал пальцев на ногах. Как я и предполагал, несколько тёлок уже погибли, а остальные рассеялись по всей ферме.

Целый час я расчищал от снега вход в коровник, только чтобы попасть к тому чёртовому коню,» – глаза Роуза блеснули, когда он заговорил о животном.

«Это было мерзкое создание, хочу вам сказать. К нему нельзя было повернуться спиной, – он нападал сзади, и один раз сломал мне пару ребер. Иногда, чтобы запрячь его в плуг, мне требовалось два часа. Затем он утихомиривался и позволял вывести себя на поле. Однако, стоило взяться за плуг, как он ложился. Как ни лупил я его, он не поднимался, пока я его не распрягал,» – Роуз хмыкнул и качнул головой с невольным уважением.

«Его было не удержать на пастбище, никак. Он перепрыгивал или проламывался через любую изгородь. Вот почему я запер его в сарае – иначе вне стен его было не поймать. Но соль была в том, что наряду со своим упрямством этот конь мог быть сущим демоном. Стоило в тот день мне сесть на него и дать шпоры, как он клубом дыма бросился сквозь снегопад.

На той ферме было 170 акров19 и, ища скот, я проскакал каждый из них. Только я начал его сгонять, как снег повалил ещё пуще. Вскоре я ни черта не видел, включая и коня. Он становился всё более напуганным и неуправляемым. Нас окружало бурлящее белое море.

И тут он споткнулся, ступив в сурочью нору, отчего вконец обезумел. Принимается становиться на дыбы и брыкаться, и следующее, что осознаю: я свисаю с его бока, одной ногой в стремени, а он продолжает бежать, волоча меня головой по земле. Пол-часа он таким образом таскал меня по снегу и зарослям, вверх и вниз по холмам. Даже через один или два ручья.»

«Но вы держались?»

«Пришлось,» – сказал Роуз без выражения. – «Кроме того, я знал, что рано или поздно он выдохнется. Действительно, наконец он замедлился и я смог забраться обратно в седло. В итоге мы завершили загон скота и спасли его от непогоды.»

Роуз замолчал, оглядывая ресторан. Прыщавый юноша нетерпеливо глазел из-за прилавка. Другой припал к швабре.

«Слушайте, а который час?» – сказал Роуз, добирая остатки еды.

«А что с бронхитом, мистер Роуз?»

«А! Ну, после того, как скот оказался в сарае, я пошел в дом и свалился на пол. Кишки мои замёрзли. То есть, они буквально замерзли. Я очень переохладился. А в доме не было ни единого сухого полена разжечь огонь. Три дня я не мог двинуться. Просто лежал на полу и кашлял так, что, казалось, выплюну внутренности. Вот с той поры мои легкие уже не те.»

После краткого молчания Роуз и все остальные поднялись одновременно.

«Почему вы попросту не вытащили ногу из стремени и не освободились от коня, вместо того, чтобы позволить ему таскать вас по ферме?» – спросил Оги.

Роуз взял свой поднос. – «Да, я довольно легко мог освободиться, это так. Но я дал слово этого не делать. Когда я выводил коня из сарая, я знал, что есть большая вероятность быть убитым. Поэтому перед тем, как я сел на него, я пообещал, что либо мы вернемся оба, либо никто.»

Роуз бросил мусор в корзину и двинулся к двери.

«Стоил ли конь того?» – спросил я полушутливо.

Он вдруг обернулся и без тени улыбки уперся в меня взглядом. Голос его был тверд и громче, чем при обычном разговоре.

«Не имеет значения, стоил ли того конь,» – сказал он, прищуриваясь на меня.

«Имеет значение то, что я дал слово. Однажды дав его, ты или его держишь или умираешь, стремясь удержать.»

Затем он поднял руку и ткнул коротким, толстым пальцем мне в грудь.

«И вот такой ты должен сделать свою адвокатскую практику!» – несколько секунд он пристально смотрел на меня без движения, затем повернулся и вышел за дверь.

Меня сразили его сила и прямота. Этот вопрос был единственными словами, что я сказал ему в тот вечер, и он опять атаковал, застав меня врасплох и ошеломив до глубины души. Какое-то время, показавшееся мне долгим, я смотрел ему вслед, ничего не видя и пережидая, когда кровь перестанет стучать в ушах.

Я вышел из дверей последним и шёл, едва отдавая себе отчёт о происходящем вокруг. Стоя рядом с тротуаром, Оги напоследок получал от Роуза какие-то инструкции. Приблизившись, я успел разобрать, что в эти выходные Оги едет на ферму к Роузу и, видимо, собирается привезти новых людей.

«Только убедись, что в этот раз нет ведьм,» – сказал ему Роуз. Оги смущенно улыбнулся, а некоторые засмеялись. Помахав рукой, Роуз повернулся и шагнул было к своей машине, но остановился в нескольких футах от нас и обернулся опять.

«Да, кстати,» – сказал он, снова наставив на меня палец, – «если он захочет приехать с тобой, – то всё в порядке, даже очень.»


THREE

Benwood

The next night Augie called to say when he would pick me up. "Eight o'clock, sharp," was how he put it, his tone implying strongly that he was a man of punctuality and that he'd leave me behind rather than delay his trip by even a minute.

So Saturday morning, still filled with equal parts curiosity and doubt, I was ready by 7:30. At 7:45, afraid he might miss the house and be too impatient to spend much time looking, I moved out into the bitter December cold to wait on the front stoop. At 9:15 I was still there, bouncing from foot to foot, blowing into my gloves. No Augie. I peered through the window and looked at the mantel clock for the hundredth time.

Waiting on the stoop that morning I replayed the last ten days in my mind and tried to understand why I was standing in the biting cold waiting for a ride to see some backwoods guru. Almost in spite of myself I had to admit that I liked the man. I liked his outspoken opinions and biting sense of humor. I liked the way he handled himself with a strange combination of confidence and humility. I liked the way it felt when he looked me in the eye and told me how to practice law.

But I was also afraid of him. He was a mystic, a man with power. As yet, I didn't know how much power, but I wasn't sure I was ready to find out. I was afraid, I think, that if I ventured too deeply into his world I'd never get out again and back into mine. The longer I stood on my mother's porch the more I felt like a little boy waiting for the camp bus to arrive and take him away from all that is warm and familiar. And by the time Augie's white Ford van finally roared into the driveway, tires squealing, horn honking, I found myself wishing he'd never found the place.

As I opened the car door I anticipated an effuse apology for his being two hours late. I was prepared to be magnanimous, but cool enough to let him know I wasn’t pleased.

"Hop in, we're late," he said flatly, jamming the gearshift into reverse.

I looked around. There was no passenger seat and the space where it should have been was overflowing with clutter.

"Where?" I said, forcing a smile.

He didn't smile back. "Be creative. Let's go."

I crouched in a tiny open area and slammed the door. "Are we picking up the others?" I asked.

"No, they’re coming from Cleveland," Augie said curtly. He backed down the driveway and took off quickly, seemingly in no mood for conversation.

I looked around for some way to make my ride more comfortable. Between us were two enormous rolls of carpet that stretched from the back door to the windshield. The rest of the van was filled with tack strip, rolls of padding, five gallon buckets of glue, and a variety of tools. Toward the front was a box full of Pyramid Zen Society posters and a half dozen copies of Rose's book, The Albigen Papers. A sleeping bag and dirty pillow were jammed behind the front seat, and dog-eared copies of The Teachings of Huang Po, and The Bhagavad-Gita were stuck up on the dash. I fashioned a seat out of a glue bucket and hoped for the best. When we finally turned onto Interstate 79 and began to make good time Augie seemed to relax a little so I decided to draw him out.

"You knock off a carpet store or something?"

"I lay carpet for a living," he said, turning to me with a grin. "If you call this living."

My guarded laughter was all the encouragement he needed to keep talking. From then on the challenge was not how to make conversation, but how to squeeze in a word.

Working with Rose kept him on the road, he said, setting up lectures, starting groups. In the year or so they had worked together, they had settled into a workable pattern. Augie would go to a new campus and set up a lecture date for Rose. Then, after Rose's lecture, Augie would find the most interested student there and persuade him to start a Zen study group on campus.

"But Rose is unpredictable," he said. "Nothing ever goes smoothly. You never know what he's going to do or say next. One time there was this decrepit old lecher at one of the lectures--looked like a drunk off the street--who kept demanding that Mister Rose help him. Rose tried to ignore the guy but he wouldn't shut up. 'Help me, help me,' the guy kept saying. Finally Rose says to him, "I'd like to help you, pal, but I left my gun in West Virginia." Augie laughed and shook his head. "We didn’t get many converts that night. People prefer gurus who say they love everybody.

"At another lecture Rose kept getting harassed by this big Hare Krishna guy with a bunch of his followers. Rose tolerated him for awhile, then when he'd had enough he told the guy to get out. The big guy folds his arms and says that this is a public meeting in a campus building and he’s not leaving. Rose says, 'Oh, you're leaving all right. That much has been established. The only thing left to decide is whether it's by the door or window!" Augie laughed so hard at the memory he could hardly speak. "We're on the sixth floor. 'Door or window,' Rose says."

"Did the guy leave?"

"Hell, yes. They all left. Good thing, too. Rose was serious."

When he stopped laughing Augie went on to explain that once he'd organized a campus group Rose would come to some of the meetings and Augie would be the group monitor until he could groom a replacement. When Rose was satisfied with the new monitor, he'd send Augie on to the next campus to repeat the process. Rose's purpose, Augie said, was to use these campus groups to find some truly sincere seekers who were serious enough to work with Rose directly.

"What kind of work?" I asked him.

"Inner work. Work on themselves--to become less foolish. Work to reach Enlightenment, like Rose did."

Augie stayed silent for a moment, as if his own words had pulled him into deep thought. He was dynamic, articulate, and apparently quite competent. In this respect he seemed a cut above most of the people I'd seen at the meetings.

"How long has this been going on?"

"About two years."

"You mean there was no group around Rose until two years ago?"

"Not really. When I met Rose he was still painting houses and living with his wife."

"But it seems like he's been doing this all his life."

"That's because he's been waiting to do this all his life. Ever since his Experience. It's as if Rose has always had this complete idea for a spiritual group in his head, even though it looked like he'd never get a chance to start one."

A convoy of trucks filled both lanes of the highway. Augie checked his watch impatiently and inched closer to the truck ahead of us in the left lane.

"Rose tried everything. Put ads in magazines, gave hypnosis demonstrations, wrote to anybody who showed any interest at all. Even after he was married he traveled all over the Ohio Valng to get people to meet regularly. But he never met anybody who was serious--at least not the way he was serious."

The tractor-trailer in front of us finally pulled into the right lane and Augie hit the gas. The van responded with a violent jerk, upsetting my glue bucket and throwing me to the floor. Augie laughed uproariously as I slapped off the dust and slowly replaced my seat with as much dignity as I could.

"That’s the thing about Rose, though," Augie went on. "He never gave up. He says that's the formula for success in anything. Persistence. 'If you throw enough mud at the ceiling, eventually some of it will stick,' he says.

"Which is what happened. In the late sixties everything changed. 'A window opened,' is how he puts it. He thinks LSD had something to do with it, although he doesn't know whether acid was the catalyst or just another symptom of the zeitgeist. Either way, Rose says, hallucinogens apparently gave people enough of an artificial intuition that they began to pick up what he was saying. Before, when he talked about visiting another dimension and seeing the earth as an illusion in his Experience, people just thought he was crazy. Now, kids had seen enough of a glimpse of that on acid to sense that Rose might be talking about what lay beyond the drug experience.

"Next thing he knows, some of the local kids start showing up at his farm. The word must have got around that Rose was a cool guy to talk to when you were high. I guess this was the sign he was looking for because he threw himself into it a hundred percent. Shut down his contracting business and quit working, even though he couldn't afford to. I'd be at his house all day and the only thing I'd see him eat were day-old rolls from the thrift bakery."

"What about his wife," I said.

"She left about a year ago. The first time I drove down to Rose's house was with Ray--you know, the guy who runs the Pittsburgh group now. We didn't know what to expect, of course. Even so, we about fell over when his wife answered the door. Just never considered that a guy like Rose would be married. She didn't hide the fact that she wasn't crazy about us dropping in, and she kept out of sight the whole time we were there. Within a year she moved out. Too many brahmachari coming in and out at all hours, I guess.

"She never really knew about that part of Rose's life. Rose had his Experience before he even met her. The only time he mentioned it to her was on the day they were married. He told her he would always take care of her and always be faithful, but that if he ever saw the opportunity to teach, he'd take it."

Augie glanced over at me. "Of course, she had no idea what he was talking about, I'm sure. Probably thought he meant teach school or something. But by the time I met Rose, their marriage had just about run its course anyway. The kids were grown. His wife had gone back to school and gotten herself a job as a nurse. It just seemed to work out that the group got started about the same time she was supposed to leave."

"What's it like working with him?"

Augie grinned through tight lips and shook his head slowly. "Sometimes it’s pretty painful," he said. "Other times there's no place in the universe you'd rather be." He stayed uncharacteristically quiet for a few moments as if considering whether to elaborate or not. When he spoke again it was with a slightly different tone.

"For instance, last summer," he began. "Rose held an Intensive at his farm and a bunch of us came down to stay a couple months. A real mixed bag of personalities and backgrounds, but all of us excited about doing some serious work with a Zen master. So Rose took us out to the farm and showed us where we could pitch our tents and park our vans, or whatever, then he went back to stay at his place in town--Benwood, where we're going now.

"We figured he'd be out again in the morning to get us started on the 'Zen,' but he didn’t show up. Or the next day, or the next. We waited a week and he never showed. Finally we got up the nerve to drive into Benwood to see him. When he came to the door he just looked at us and said, 'Yeah, what do you want?'

"We shuffled our feet and stammered something about not knowing what he wanted us to do. 'We're bored,' we told him.

"'Good!’ he says. ‘That's what I've been waiting for. Now you're all thinking along the same lines at least. When you first came here you were all lost in your own dream worlds, ready to run off in a dozen different directions. Come on in, we'll talk,' he says.

"So he put us to work that summer, tearing down a house he owns in town--board by board. Then we took the lumber out to the farm and used it to build a bunkhouse. Well, I'm not very good with my hands--talking is what I do best. Matter of fact, the reason I lay carpet is to try to get better at practical skills. So Rose noticed this, of course, and wouldn’t even let me use most of the tools or get up on the roof of the building--afraid I'll hurt myself or somebody else. He gave me the most menial tasks, like straightening nails to reuse--Rose can really squeeze a nickel.

"Anyway, while I'm doing these menial jobs I amuse myself by capping on everyone else, you know, putting them down. This doesn't wear too well on people and they complain to Rose. He tells them to stop being babies and to learn how to beat me at my own game. When I hear this, I figure I've got carte blanche to really lay into these guys, and I do.

"Next thing I know, though, Rose starts in on me, really ripping me. At first he was witty and humorous, like he usually is when confronting people, but after a couple of days he dropped the humor and just hammered me, not even trying to be funny. For the first few days I thought, 'Okay, he's teaching me a lesson. I deserve it.' But he just kept going for maybe a couple weeks. I couldn't sleep or eat. All I could do was think about what he was doing to me, and why. All day every day he'd just lay into me about absolutely everything I said or did. Even the guys I'd been capping on began to feel sorry for me.

"Then one night I was really in the depths of despair, sitting outside in the dark with my dog feeling sorry for myself--I had brought my German Shepherd, Dharma, to the farm with me. Well, Dharma went over to this certain area of the farm where everyone went to take a crap. Rose doesn't believe in deep pit outhouses because he doesn't want it to get in the water table. So anyway, that night Dharma went over to this area and rolled in all the fresh shit he could find. Then he came running back and climbed all over me, literally covering me with human excrement."

Augie shook his head at the memory. "I knew that if Rose heard about the incident he'd make the most of it, so I tried to get cleaned up without anyone seeing me. No luck. A couple of the others spotted me--and smelled me--so I had to tell them what happened. And sure enough, a couple nights later we were in town in Rose's kitchen for a meeting and one of the guys tells Rose about my incident with Dharma.

"Rose had a field day with it. He says, ‘I always knew that dog was a Zen master. He’s just as sick of taking shit from Augie as the rest of us, but he can’t speak up and tell him. So he conveys it with a wordless transmission--he gathers it all up and gives it back to him!'

"On and on he went. At first everybody was laughing. I even tried to laugh and take the joke for awhile. But Rose wouldn't let up. It went on for hours. Literally hours. I felt absolutely crushed under the weight of it. Eventually the other people in the room couldn't even take it any more--no matter how much they disliked me. Everyone was looking at their shoes and avoiding eye contact with Rose. Except one guy, Al, who ended up getting really angry at Rose and just glaring at him. I've always remembered that Al did that. It meant a lot to me. Finally, around midnight, Rose abruptly stopped talking and we left."

"Was that the end of it?"

"In a way, yeah. A few days later I was at the bunkhouse construction site--watching the others work on the roof. Rose walked up behind me and put a hand on my shoulder. 'That wasn't so bad,' he said. 'You'll live.' Then he walked away and it was over. The rest of the summer it was like it never happened."

"How did you feel about Rose personally while all this was going on?"

Augie paused for a moment, as if unsure how, or whether, to answer me. "That's a funny thing," he said. "My feelings for Rose then and now run the complete gamut. He can infuriate and confound me beyond anything I've ever felt, then two minutes later inspire and move me literally to the point of tears. I've always felt this intense emotion around Rose, but it frightened and embarrassed me. I didn't like the feeling that I might break down and cry at any second, so I fought it. I've since heard Rose call it 'voltage.' He says some people just feel him--feel who he is.

"I felt it off and on all that summer, even while he was pounding away at me. Part of me wanted to ask him about it, but I was afraid he'd make fun of me, or think I was weak or unmanly, I guess.

"But then near the end of the summer we were all gathered in the kitchen in Benwood one night. Rose was in rare form, cracking jokes, telling stories, and generally keeping everyone in stitches. The whole house was filled with a feeling of total warmth and friendship--not a trace of tension. I think that's why I decided to say something to him that night--because I felt safe among friends, and because of the mood of the room.

"I was sitting close behind him and off to one side, just out of his peripheral vision. Then at one point in the conversation, while everyone else was laughing at something Rose had said, I leaned over and said something to him about this feeling. But I still didn't have the courage to really spell it out, so I couched it in vague terms. I said, 'You know, Mister Rose, I sometimes think that if I just let go, something might happen to me.'

"He immediately turned to me without a moments hesitation--with a totally transformed, ineffable expression on his face--and says to me, 'Yes, but you'd have to cry. And Augie doesn't cry, does he?'

"He might as well have hit me with a brick. It felt like my head literally snapped back. My mind began to race uncontrollably until I thought I wouldn't be able to hold it together. Like my mind was some kind of engine revving way past the redline, faster and faster until it seemed there was nothing to stop it from coming apart.

"Then, at a certain peak moment I became aware that I was not the person having this frightening experience, that I was observing myself have it from another vantage point. And I knew with great certainty that at that moment I was being offered the chance to see myself, to see who was watching. That if I turned my mental head, I would see who I really was."

"Wow. Did you?"

"Hell no, I was terrified. That was the last thing in the world I wanted to do at that moment. I knew that whoever I saw would not be me, would not be Augie. I was absolutely terrified of who I would see. Terrified of seeing who I really am."

"What was Mister Rose doing while all this was going on?"

"Rose had turned away from me right after he spoke, and went back to talking with the other people at the table. I felt like I had receded from the room, but I was still aware somewhat of Rose, though not of anyone else. Later people told me my eyes were as big as saucers and tears were rolling down my face, but since Rose was ignoring me, they did too.

I was transfixed by his story. "Then what?"

"At a certain point--perhaps when I refused the opportunity to see myself--my mind began to gradually slow down until I started to have thoughts again. I felt myself reenter the room. Then, just as I was becoming aware of the people and surroundings, Rose casually turns back to me and says quietly, 'Mine eyes have seen the glory of the coming of the Lord.'"

Augie stopped talking and I didn’t ask any more questions. We passed under a large blue and gold sign welcoming us to "Wild, Wonderful West Virginia," then, a few miles later, turned off the interstate and started up a steep hill past modest brick houses with pickup trucks in the driveways. I was uncomfortable with the silence.

Some miles later we descended into the valley and turned onto a four-lane road that paralleled the Ohio River. I stared out at the comfortless blue-collar panorama, the steel and junk yards, the stone quarries and deserted factories that lined the river banks.

"Rose scares me," I said.

"He scares me, too," Augie said quietly. "He scares anybody with enough intuition to sense who he is."

We drove past Wheeling, got off at the exit marked "Benwood," and headed down a narrow street that must have been the main road before the four-lane highway went through. Augie drove slowly, almost tentatively, probably going through his own version of the mental preparations that occupied my thoughts. I tried to dispel my nervousness by concentrating on the details of Benwood as we drove. With the Ohio River on one side and steep mountain slopes on the other, there wasn’t much room for a town. The houses were narrow and built close together. Everything looked old and rusty and in need of paint. Weeds grew in the tiny yards. There weren't many people walking around, but those I saw looked tired and lifeless. The women had fat arms, the men, hard-boned faces with deeply etched lines. Finally, we turned into a large asphalt parking lot next to a smoke-blackened brick building. The faded sign read, "Union Junior High School." Augie pulled up next to the only other vehicle in the lot--an old white bread truck--then shut off the engine.

"Well," he said with a tight smile, "it's show time."

3

БЕНВУД

Следующим вечером мне позвонил Оги и сообщил, во сколько меня заберёт. «Ровно в восемь,» – сказал он тоном, из которого явствовало, что он человек, который ценит пунктуальность превыше всего, и, если я опоздаю, не станет ждать и минуты.

Субботним утром я, по-прежнему равно исполненный любопытства и сомнений, был готов к 7:30. Опасаясь, что Оги пропустит мой дом и ему не достанет терпения его искать, в 7:45 я вышел на декабрьский мороз, чтобы ждать на передней террасе. В 9:15 я всё ещё стоял там, постукивая нога о ногу и дуя в перчатки. Оги нету. В сотый раз я всматривался сквозь окно, чтобы взглянуть на каминные часы.

Стоя на крыльце, я прокручивал в уме последние десять дней и старался понять, ради чего стою на пронизывающем холоде в ожидании поездки к какому-то захолустному гуру. Почти противореча себе, я должен был признать, что этот человек мне нравится. Мне нравились прямота его оценок и язвительное чувство юмора. Мне нравилось странное сочетание уверенности и смирения, с которыми он держал себя. Нравилось то, что я почувствовал, когда он взглянул мне в глаза и сказал, какой должна быть моя адвокатская практика.

Но он также и пугал меня. Он был мистик, человек с властью. Я ещё не знал пределов его власти, но не был уверен, что готов это выяснить. Думаю, я страшился того, что, отважившись зайти слишком далеко в его мир, я никогда не выберусь обратно в свой. Чем дольше я стоял на маминой террасе, тем сильнее ощущал себя маленьким мальчиком, ожидающим лагерного автобуса, который увезет его из теплого уюта в неизвестность. И к тому моменту, когда белый форд-фургон Оги, наконец, визжа шинами и сигналя, заурчал на дороге, мне уже хотелось, чтобы он никогда меня не нашёл.

Открывая дверцу, я ожидал бурных извинений за двухчасовое опоздание и приготовился быть великодушным, хотя и достаточно прохладным, чтобы дать понять меру моего недовольства.

«Прыгай, мы опаздываем,» – бесстрастно сказал Оги, втыкая со скрежетом заднюю.

Я заглянул внутрь. Пассажирского сиденья не было, на его месте возвышалась куча хлама.

«Куда?» – полюбопытствовал я с принужденной усмешкой.

Он не улыбнулся. – «Прояви изобретательность. Поехали.»

Я съежился в тесном пространстве и захлопнул дверцу. «Ещё кого-нибудь будем брать?» – спросил я.

«Нет, они едут из Кливленда,» – бросил он. Он сдал на дорогу и нажал на газ, по-видимому не имея настроения для разговора.

Я осмотрелся, ища возможности устроиться поудобней. Между нами от задней двери до лобового стекла лежали два огромных свернутых ковра. Остальное пространство было завалено рейками, рулонами набивки, пятигаллонными банками клея и разным инструментом. Поблизости стоял ящик, полный рекламок дзен-сообщества Пирамида и полудюжиной экземпляров книги Роуза «Документы Альбигена20». За водительским сиденьем валялись спальный мешок и грязная подушка, а на приборной доске красовались потрепанные «Наставления Хуан По» и «Бхагавад-Гита». Я приспособил банку клея себе под сиденье и надеялся, что она не подведет. Когда, наконец, мы повернули на 79 магистраль и набрали скорость, Оги как будто несколько расслабился и я решил втянуть его в разговор.

«Обчистил магазин ковров или вроде того?»

«Ковры мне нужны, чтобы устроить жизнь,» – сказал он, повернувшись ко мне и скалясь, – «если это можно назвать жизнью

Моего сдержанного смеха оказалось достаточно, чтобы он принялся болтать. С этого момента сложным было не разговорить его, а вставить хоть слово.

Он сообщил, что из-за работы с Роузом ему приходится жить в дороге, поскольку он организовывает лекции и собирает группы. Примерно за год, что они проработали вместе, они отлично сладились. Оги отправляется в очередной кампус и назначает дату для лекции Роуза. После лекции Оги находит наиболее заинтересовавшегося ученика и уговаривает его сформировать при кампусе группу изучения дзен.

«Но Роуз непредсказуем,» – сказал он. – «Гладко ничто не проходит. Никогда не известно, что он собирается сказать или сделать. Как-то на лекцию попал престарелый греховодник, – выглядел как пьянь с улицы, – и настойчиво упрашивал, чтобы мистер Роуз помог ему. Роуз старался не обращать на него внимания, но тот никак не хотел замолкнуть. Как заладил: “помогите, да помогите”. Наконец, Роуз ему и говорит: “я бы и рад тебе помочь, приятель, да оставил пистолет в Западной Вирджинии”.» Оги захохотал и затряс головой. – «Не много же заинтересовавшихся было у нас в тот вечер. Люди предпочитают гуру, которые говорят, что всех любят.

А на другой лекции Роуза доставал один здоровенный парень из тусовки кришнаитов с кучей своих приспешников. Какое-то время Роуз терпел, но потом велел парню убираться. Здоровяк на это скрещивает руки и отвечает, что тут публичная встреча в университетском здании и уходить он не собирается. Роуз говорит: “ты уже уходишь. Это совершенно ясно. Вопрос только: в дверь или в окно!”» – от воспоминания Оги расхохотался так, что не мог говорить. – «Мы на шестом этаже... и Роуз говорит: “в дверь или в окно”.»

«И парень ушёл?»

«Да, чёрт возьми. Они все ушли. И правильно сделали – Роуз не шутил.»

Когда Оги прекратил смеяться, он принялся рассказывать, что после того, как он собирает в кампусе группу, на её собрания иногда приезжает Роуз, а сам он, пока не подготовит себе замену, остается в ней старостой. Когда же Роуз одобряет нового старосту, то посылает Оги в следующий университет, проделать то же самое. Целью Роуза, по словам Оги, было использование таких групп для выявления по-настоящему искренних искателей, достаточно серьёзных для непосредственной работы с Роузом.

«Что это за работа?» – спросил я.

«Внутренняя работа. Работа над самим собой, чтобы стать меньшим дураком. Работать, чтобы достичь Просветления, как это сделал Роуз.»

Оги замолчал на мгновение, как если бы собственные слова навели его на глубокую мысль. Это был энергичный, с ясной речью человек, находившийся, без сомнения, на своем месте. В этом отношении он, пожалуй, превосходил большинство людей, виденных мной на встречах.

«И долго это уже длится?»

«Около двух лет.»

«То есть, еще два года назад у Роуза не было групп?»

«Не было. Когда я встретил Роуза, он ещё красил дома и жил со своей женой.»

«Но он выглядит так, словно занимается этим всю жизнь.»

«Это потому, что он дожидался этого всю жизнь. Всё время, с момента своего Опыта. Это так, словно у Роуза в голове всегда сидела готовая идея о духовных группах, хотя казалось, что у него никогда не будет шанса собрать группу.»

Вереница грузовиков заполнила обе полосы магистрали. Оги нетерпеливо взглянул на часы и подпёр грузовик на левой полосе.

«Роуз перепробовал все. Помещал рекламу в журналы, давал сеансы гипноза, писал ко всем, кто только выказывал малейший интерес. Даже женившись, он изъездил всю долину Огайо21 в поисках людей, с которыми можно было бы встречаться регулярно. Но он так и не нашел никого настроенного серьезно – во всяком случае, не в смысле его серьезности.»

Грузовик впереди ушел, наконец, на правую полосу и Оги поддал газу. Фургон изрядно дёрнуло, отчего моя банка с клеем повалилась и я оказался на полу. Оги буйно хохотал, пока я со всем достоинством, на какое был способен, отряхивался от пыли и восстанавливал своё сиденье.

«Впрочем, для Роуза это характерно,» – продолжил Оги. – «Он никогда не сдавался. По нему – это рецепт успеха в любом деле. Упорство. “Если ты станешь плескать достаточно слякоти на потолок, кое-что в итоге прилипнет,” – он так говорит.

Что и случилось. В поздние шестидесятые всё переменилось. “Окно открылось,” – как сказал он об этом. Он полагает, что тут замешан ЛСД, но не знает, была ли кислота катализатором или просто одним из симптомов духа времени. Как бы оно ни было, Роуз говорит, что, очевидно, галлюциногены дали людям достаточно искусственно вызванных прозрений, чтобы они могли улавливать то, о чём он говорит. До этого, когда он рассказывал о пребывании в ином измерении22 и видении земли как иллюзии, как это было в его Опыте, люди просто думали, что он псих. Теперь же благодаря кислоте у ребят было достаточно подобных же озарений, чтобы осознать, что Роуз, похоже, говорит о чём-то, что существует независимо от наркотического транса.

И ещё одно – некоторые из местной молодежи стали наведываться на его ферму. Пошли слухи, что Роуз – сведущий мужик и может пообщаться с тобой, когда ты под кайфом. Уверен, что это и было знаком, которого он ждал, потому что он вложился в дело на сто процентов. Закрыл свой подрядный бизнес, оставил спокойную работу, несмотря на то, что едва сводил концы. Я провел у него дома целый день и единственное, что я видел, он ел, были вчерашние булки из дешёвой пекарни.»

«А его жена?» – спросил я.

«Ушла около года назад. В первый раз я приехал домой к Роузу вместе с Реем, – ты его знаешь: он теперь ведет питсбургскую группу. Ну понятно, мы были готовы увидеть, что угодно. Но даже так, мы едва не попадали, когда через дверь ответила его жена. Мы не могли и подумать, что такой человек как Роуз может быть женат. Она не скрывала, что не слишком-то рада нашему появлению, и держалась поодаль от нас всё время, пока мы там были. Не прошло и года, как она съехала. Думаю, слишком много брахмачарьев приезжало и уезжало круглые сутки.

По-настоящему она никогда не знала этой стороны жизни Роуза. Его Опыт случился до того, как они встретились. Только один раз он говорил с ней о нём – в день свадьбы. Сказал, что всегда будет о ней заботиться и будет верен, но если ему предоставится шанс учить, – он воспользуется им.»

Оги бросил на меня взгляд, – «уверен, у нее, конечно, и понятия не было, о чём он говорит. Наверно, подумала, – он имеет в виду учить в школе или как-то так. Но к тому времени, как я встретил Роуза, их супружество при любом раскладе было исчерпано. Дети выросли. Его жена вернулась в школу и стала медсестрой. Так что выглядит к закономерным, что группа возникла как раз тогда, когда она решила уйти.»

«А на что это похоже – работать с ним?»

Оги усмехнулся, не размыкая губ и медленно покачал головой. «Иногда это изрядная боль,» – сказал он. – «А в иные моменты – во всей вселенной нет места лучше.» Какое-то время он оставался непривычно тих, словно раздумывая, стоит ли углубляться. Когда он заговорил опять, у него был несколько иной тон.

«К примеру, прошлым летом,» – начал он, – «Роуз затеял интенсив на своей ферме и куча наших приехала пробыть там несколько месяцев. Настоящая солянка индивидуальностей с различным опытом, но все вдохновлены предстоящей серьезной работой с мастером дзен. И вот, Роуз завел нас на ферму, показал места для палаток, машин, еще чего-то, и уехал в город, в Бенвуд, – мы сейчас туда едем.

Мы решили, что он появится утром, чтобы учить дзену, но его – нет. И на следующий день – тоже. И еще день. Мы ждём неделю, но он не появляется. Наконец мы набрались смелости поехать в Бенвуд и повидаться. Он появляется в дверях, смотрит на нас и только спрашивает: «Ну, чего вам надо?»

Мы переминаемся, лепечем, что не понимаем, чем, он хочет, мы занимались. «Нам скучно,» – говорим.

«Отлично!» – отвечает он, – «Это то, чего я и дожидался. Теперь у вас хотя бы один настрой на всех. Когда вы приехали, то блуждали каждый в своих грёзах, готовые разбежаться в дюжине разных направлений. Заходите, поговорим.»

И вот, тем летом он приставил нас к работе по разборке доска за доской дома, принадлежавшего ему в городе. Потом весь лом мы вывезли на ферму и использовали при постройке бунгало. Ну, я не слишком дружу с руками, разговоры – вот, что у меня получается лучше всего. По сути, я и ковёр-то везу, чтобы усвоить практические навыки. Роуз это, конечно, заметил и даже не давал мне большинства своих инструментов и запретил лазить на крышу стройки – опасался, что я покалечу либо себя, либо других. Он давал мне задачи более интеллектуальные – вроде выпрямления старых гвоздей, – Роуз, однако, бывает экономным до крайности.

Ну вот, а пока я был занят этими интеллектуальными делами, то развлекался подколками – кого-нибудь подначивал. Окружающим это не слишком понравилось и они пожаловались Роузу. А он им сказал перестать быть малыми детками и научиться бить меня в моей же игре. Когда я об этом услышал, то понял, что мне дан карт-бланш отрываться на тех ребятах по полной, чем я и занялся.

Но тут-то Роуз принимается за меня и начинает не по-детски доставать. Поначалу-то он был остроумен и забавен, каким обычно бывает, когда он с кем-то в конфронтации, но через пару дней он отбросил свой юмор и попросту стал меня плющить, даже не стараясь выглядеть забавным. Несколько дней я думал: “ладно, он дает мне урок. Я этого заслуживаю.” Но он продолжал в этом духе, наверное, недели две. Я не мог ни есть, ни спать. Всё, что я мог – это думать о том, что это он делает со мной и зачем. День-деньской, что бы я ни сказал или сделал, он только и бранил меня. Даже ребята, над которыми я прикалывался, и те прониклись ко мне сочувствием.

Одной ночью я пребывал в таком глубоком отчаянии, что сидел на улице в темноте со своей собакой – я привез свою немецкую овчарку Дхарму – и предавался жалости к себе. И тут Дхарма побежал в то место на ферме, куда все ходили срать. Роуз не доверяет уборным с ямами, поскольку не хочет, чтобы это дело попало в водный слой. Короче, той ночью Дхарма сбегал туда и вывалялся во всём свежем дерьме, какое только нашел. Потом прибежал и стал прыгать на меня, буквально вымазывая человеческими экскрементами.»

Оги покачал головой, вспоминая. – «Я знал: уж если Роуз прослышит об этом эпизоде, то воспользуется им по полной программе, так что постарался вычиститься без лишних глаз. Без успеха. С пару человек меня засекли и унюхали, и мне пришлось рассказать, что случилось. И само собой – через пару дней, когда у нас была встреча в городе у Роуза на кухне, один парень рассказал о случае с Дхармой.

По этому поводу Роуз поимел день отрыва. Он сказал: “я всегда знал, что этот пёс – мастер дзен. Ему тошно принимать гадости от Оги точно так же, как и всем нам, но сказать-то он не может. Поэтому он сообщает об этом в передаче без слов – он собирает всё и возвращает ему обратно!”

Он говорил это снова и снова. Все поначалу ржали. Даже я какое-то время пытался смеяться и оценить шутку. Но Роуз и не думал оставлять меня в покое. Это продолжалось часами. Буквально часами. Я был совершенно раздавлен. В конце-концов это надоело и другим людям в комнате, – независимо от того, сколь сильно я им не нравился. Все смотрели в пол и избегали встречаться с Роузом глазами. Кроме одного парня, Эла, который на Роуза серьёзно разозлился и сверлил его взглядом. Я всегда помню, каков был Эл. Для меня это много значило. Наконец, около полуночи Роуз резко прекратил разговор и мы ушли.»

«У этого была концовка?»

«В каком-то смысле – да. Спустя несколько дней я был на постройке бунгало – смотрел, как другие работают на крыше. Роуз проходил мимо и положил мне руку на плечо. “Было не так уж плохо,” – сказал он, – “выживешь”. Затем он пошел дальше и на этом всё кончилось. Остаток лета прошел так, словно бы ничего и не было.»

«А что ты испытывал в отношении Роуза, пока это длилось?»

Оги помолчал немного, как бы раздумывая, что сказать и стоит ли вообще. «Забавная штука,» – ответил он, – «но, мои чувства к Роузу и тогда, и теперь – полная гамма. Он может привести меня в ярость и выбить из седла так, как этого никогда со мной не бывало, а через две минуты воодушевить и подвести буквально к слезам. Я всегда испытывал сильное возбуждение возле Роуза, но это меня пугало и приводило в замешательство. Мне не нравилось чувствовать, что в любую минуту могу сорваться и заплакать, поэтому я сражался с этим. Позже я услышал, как Роуз назвал это “напряжением”. Он говорит, что некоторые люди чувствуют его энергию – чувствуют, кто он такой.

Всё лето это чувство то приходило, то уходило, – даже тогда, когда он меня плющил. Что-то во мне всё хотело спросить его об этом, но, догадываюсь, я боялся, что он сделает из меня посмешище, либо решит, что я слабак или тряпка.

Но потом одним вечером, уже к концу лета, мы собрались в Бенвуде на кухне. Роуз был в редком ударе, источал шутки, рассказывал истории, – в общем, смешил всех до коликов. Дом был наполнен ощущением всепоглощающего тепла и дружбы – не было и следа натянутости. Поэтому, думаю, я и решился тем вечером что-то ему высказать, – я чувствовал себя в безопасности среди друзей и сама атмосфера в комнате располагала к разговору.

Я сидел близко к нему, сзади наискосок, так что находился вне поля его зрения. И в тот момент, когда все смеялись над чем-то, им сказанным, я подался вперед и заговорил ему о своём чувстве. Но мне по-прежнему не доставало смелости выразиться ясно, и я облёк его в расплывчатые слова. Я сказал: “знаете, мистер Роуз, мне иногда кажется, если я отпущу себя, со мной что-то случится.”

Не промедлив и мгновения, он тут же обернулся ко мне с совершенно изменившимся, непередаваемым выражением на лице – и говорит: “да, но тебе придется заплакать. А ведь Оги не плачет, не так ли?”

Он всё равно что заехал мне кирпичом. Мою голову буквально отбросило назад. И ещё до того как я понял, что не способен удержать его, – мой ум неконтролируемо помчался. Он сделался как мотор, набирающий обороты за пределом допустимого уровня, – быстрей, быстрей, и казалось, уже ничто не предотвратит его разрушение.

И тогда, на какой-то пиковой точке, я осознал, что я – не человек, переживающий этот устрашающий опыт, но что я – из другого, более выгодного положения – наблюдаю за тем собой, который переживает. И я совершенно определенно знал в этот момент, что шанс смотреть на себя мне предоставлен для того, чтобы я смог увидеть того, кто смотрит. Что, если поверну свою ментальную голову, то увижу – кто я на самом деле.»

«Ничего себе. И ты увидел?»

«Чёрт побери, нет. Я был в ужасе. Это было последнее, чего я хотел в тот момент. Я знал: кого бы я ни увидел, это буду не я, не Оги. Ужас перед тем, кого я мог увидеть, сковал меня полностью. Ужас увидеть, – кто я в реальности.23»

«А что мистер Роуз делал в это время?»

«Роуз отвернулся сразу, как только произнес свои слова, и возвратился к разговору за столом. Я чувствовал, что меня словно уносит из комнаты, но я ещё сознавал в некоторой степени Роуза, хотя из остальных – никого. Потом мне говорили, что глаза у меня были с блюдца и по лицу текли слёзы, но так как Роуз не обращал на меня внимания, остальные поступали так же.»

Я был поражен этой историей. – «А дальше?»

«В определенный момент, – когда я отказался от возможности увидеть себя – мой ум постепенно стал замедляться, пока снова не вернулись мысли. Я почувствовал, что возвращаюсь в комнату. Затем, как только я стал осознавать присутствующих и обстановку, Роуз небрежно повернулся ко мне и тихо сказал: “Мои глаза зрели славу пришествия Господня.”24»

Оги перестал говорить, а я больше не задавал вопросов. Мы проехали под большим сине-жёлтым щитом с приветствием: «Дикая, удивительная Западная Вирджиния», затем через несколько миль свернули с магистрали и стали взбираться на крутой подъём со скромными кирпичными домишками по бокам и пикапами возле них. От молчания мне стало неуютно.

Проехав ещё несколько миль, мы спустились в долину и вывернули на четырёхполоску, шедшую вдоль Огайо. Я глазел на безотрадную индустриальную панораму: металлические склады и свалки, каменные карьеры и заброшенные фабрики, тянувшиеся по берегам реки.

«Роуз пугает меня,» – сказал я.

«Меня тоже,» – отозвался Оги тихо. – «Он страшит всякого, у кого достает интуиции почувствовать, кто он такой.»

Мы проехали Уилинг, на выезде из которого была табличка «Бенвуд», и двинулись по узкой улице, которая, похоже, была основной дорогой до того, как провели четырехполосное шоссе. Оги ехал медленно, почти нерешительно, вероятно проходя через свою версию ментальной подготовки, которой был занят и мой ум. Я пытался рассеять нервозность, концентрируясь на примечательностях Бенвуда, который мы проезжали. Между Огайо с одной стороны и крутыми склонами гор с другой городу было мало места. Узкие дома стояли тесно друг к другу. Всё выглядело старым, ржавым и нуждающимся в покраске. В крошечных двориках росли сорняки. Не так уж много людей было на улицах, но те, кого я видел были усталыми и безжизненными. У женщин были толстые руки, у мужчин – каменные лица с глубоко врезанными линиями. Наконец, мы завернули на большую асфальтированную стоянку рядом с закопченным кирпичным строением. Выцветшая табличка гласила: «Единая неполная средняя школа». Оги встал рядом с единственным автомобилем на стоянке, старым белым хлебовозом, и заглушил двигатель.

«Ну вот,» – произнес он, натянуто улыбаясь, – «представление начинается.»


FOUR

The Absolute

I got out of the van and followed Augie across the street. We passed several dreary frame houses darkened by years of factory smoke before pausing in front of the steep concrete steps leading to 1686 Marshall Street. Augie stopped for a moment and looked up at the tall, narrow house, built into the hillside. It was painted a steel gray that blended almost perfectly with the winter sky that day, and it seemed to peer down at me with a Gothic solemness from atop the steep steps.

"It ain't much, but we call it home," Augie said with a grin, obviously enjoying my apparent discomfort at the scene.

Suddenly, there was a thunderous crash and squealing of metal that seemed to shake the pavement beneath us. I jumped back involuntarily and jerked my head around looking for the source. Augie erupted into delighted laughter and pointed to the long rows of freight cars being coupled at the railroad junction a few blocks away.

"You ought to try sleeping here some night," he said, then started up the stairs. I stared at the gaunt, joyless house for a few seconds before following him and decided that sleeping there was the last thing I wanted to try.

We passed the front door and went around back to a small porch that held an old refrigerator and several tires. Augie paused to take a breath then knocked loudly.

"Here goes nothing," he said.

After a moment the door swung slowly open and a stern face came into view.

"Christ," Rose bellowed, seeing who it was and flinging open the door. "The way you were banging I thought it was the cops or the IRS." Giving us an exaggerated once-over he added, "Maybe I'd be better off if it was."

Then he broke into an infectious grin. "Come on in. Come on in."

As soon as we'd closed the door behind us he offered me his thick, muscular hand. "Good to see you," he said. His firm, friendly grip and warm tone immediately melted my nervousness and left me with a brief sensation of well-being.

Then he turned to Augie. "You're late," he said, gesturing to the room. "Your charges from Cleveland have been here for over an hour."

I was so absorbed in Rose's greeting that only then did I take in the surroundings. We were in a kitchen crammed full of people sitting around a large formica table in an assortment of mismatched chairs. There were three old refrigerators, all of which appeared to have received a recent coat of an odd peach-colored paint, and against one wall was an antique porcelain sink. The gas stove had two burners lit, but nothing cooking on them, and in a corner was an enormous brown gas heater, creaking and popping. The only wall not covered with plumbing or appliances contained a large, hand-made shelf jammed full of books, papers, and writing supplies.

"Hang on," Rose said, disappearing into the hallway. "Let me see if I can find a couple more chairs."

While he was gone Augie introduced me to the ten or so people there from the Cleveland group. Soon Rose returned with an oak footstool in one hand and a tall red step-chair in the other.

"Best I can do," he said, pushing them towards the table. Augie grabbed the footstool and I was left with the step-chair, which was uncomfortably high and had no arms. I pulled it closer to the table and tried to rest my elbows there, but the angle was wrong. The table itself was covered with pens and spiral notebooks, and an old iron typewriter. Mixed with the papers were a variety of cups and spoons, no two of common origin.

"Want some tea?" Rose asked us, picking up a dented kettle.

"Thank you, yes, " I said. Augie declined and instead pulled a large bottle of Diet Pepsi from his ski jacket.

Rose filled the kettle with water and placed it on one of the already-flaming burners. "Well, Augie," Rose said, gesturing to the gathering, "at least you sent me a better crowd than last time. There don't seem to be any witches in the bunch, at least."

"You’re never going to let me forget that, are you," Augie grinned. "You know, the only reason I brought them was..."

Rose ignored him and addressed the rest of the group. "A few weeks ago Augie shows up at my doorstep with two scraggly women, looking just as proud as can be. Pelts. I send him out looking for serious seekers and all he's worried about is numbers. He thinks his mission in life is to see how many pelts he can drag home to the master's house," Rose laughed.

A few people frowned at being compared to animal hides, but Rose either didn't notice or didn't care.

"Awful looking women. One had long black hair that hung down across her face, which was a blessing. Every now and then, though, she’d lean her head back and the hair would fall away from her face. God almighty. It was like stage curtains opening on a Greek tragedy." Everyone laughed, Augie the loudest.

"I’ll tell you though, as soon as those women walked into the kitchen I noticed a strong smell of sulfur," Rose went on, "and I knew immediately they were possessed."

There were a few raised eyebrows at the table. Rose looked them over and redirected the story to one of the skeptics.

"Of course," he said, "the psychiatrists would say they hadn't taken a bath, or they’d been eating matches or something. But this one woman in particular... What the hell was her name?"

"Leslie," Augie said.

"Right, right. I'm terrible with names. She had this floating eye--each of her eyeballs worked independently. Anyhow, I kept seeing this shadowy figure standing behind her. So finally I said to her, 'Do you mind if I ask you a personal question?' And she said, ‘No, go right ahead.’ So I said, 'Do you have an entity that travels with you?' And she says, 'Oh yes, I have five of them.'"

As he said this, Rose mimicked her squeaky voice so humorously that I surprised myself by bursting out laughing. Rose looked over and directed the rest of the story to me.

"So I asked her, 'Do you mind showing me where one is?' And she says, 'Not at all,' and points right to this shadow I see hanging over her left shoulder. You should have seen Augie," Rose said, forming his fingers into big circles around his eyes. "His eyeballs was like this."

Augie shook his head and laughed. "It was a circus upstairs that night," he said. "Those two women had the room at the end of the hall, and three of us guys were sleeping in the middle room. None of us wanted to be near the door. Every time I woke up the other guys had moved behind me, so that I was the closest to the door. Then I'd stand up with my sleeping bag and move behind them again. Before the night was over we were huddled in the far corner sleeping on top of each other."

Rose and Augie started laughing again, each chipping in a fresh detail now and then, getting more giddy with each memory. Rose was actually holding his sides as if they hurt. For what seemed a long time they stayed lost in their laughter, leaving the rest of us to get what humor we could from the situation. I found it contagious, but most of the people at the table seemed uneasy. When they finally stopped laughing the room was silent for a moment while Rose and Augie coughed and wiped their eyes.

"You know, Mister Rose," Augie said, his voice becoming more serious, "I found out later that Leslie had been a part of an underground movement that planted a bomb and killed someone at the University of Wisconsin."

"Well, that explains how she picked up the entities, then," Rose said matter-of-factly. "Or else she had them beforehand and they’re what got her involved in the blood letting."

The idea that entities and possession might be real phenomena, not just the stuff of horror movies, was totally foreign to me. I wanted Rose to elaborate, but felt uncomfortable asking him any questions.

"Why would you put up with it?" asked a short red-haired boy named Jeremy. "I mean, why waste your time with people like that."

Rose smiled at him. "Who am I to say?" he said. "Sure I'd like to work with more serious people, people who are already on the edge, people I could push into something enormous. But I have to figure that everyone who crosses my path is sent for a reason, even if I don’t know what that reason might be."

"Do you talk about your philosophy with everyone you know or meet, then? At the store? Neighbors?" Jeremy persisted.

"Hell no," Rose replied. The kettle started whistling and he removed it from the burner. "People here in Benwood think I'm a gangster. I encourage that. If they knew I was a philosopher they wouldn't give me such a wide berth."

He took a dented tin cup off the shelf for my tea and scrutinized the inside of it. Apparently dissatisfied with its sanitation, he went to the sink and rinsed it out.

"You can’t act the same with everyone," he said. "When you get around hillbillies, you just smile and think of cows." He dropped a tea bag into the cup and carefully poured in the water.

"Thank you, Mister Rose," I said, as he handed it to me, surprised to hear a slight catch in my voice. Something about his series of simple gestures had unexpectedly moved me.

"Anybody else ready?" He held up the kettle. Several people took him up on the offer and Rose refilled their cups before returning the kettle to the stove and sitting down in an old wooden swivel chair, the kind you see in attics and basements and very old offices. He leaned back, rocked slowly, and sipped his tea. Then he continued with his thought.

"People here have known me and my family all our lives. My grandfather built this house. My father shot a man a few blocks from here. Your hometown is generally the last place anyone will take you seriously. What’s it say in the Bible about Christ going back to his village? Something about not doing any great works there because of their unbelief. That’s true. That’s the way it is."

"Are you comparing yourself to Christ?" Jeremy asked. His tone was challenging and slightly incredulous.

"Well, there’s not much we know about the man," Rose said, smiling, "but from what I can read in the Bible I’d say, yes, he probably had an Experience of the Absolute. Which is what happened to me."

"But, but...Christ was the son of God," Jeremy persisted.

"So are we all--if we care to be. If we become who we really are. Like Christ says, ‘The works that I do you will do also, and more.’"

"What I mean is, I’ve studied the Bible and..."

"I gave the Bible a good hard look myself, believe me. I was in a seminary for five years, studying to be a priest. Went in when I was twelve and left when I was seventeen. You can’t join a seminary that young anymore, but they took ‘em early in those days. It was beautiful there for awhile."

"Why did you leave?" someone else asked. Jeremy looked irritated at the change in subject.

"I left because I couldn’t get any answers. I'd ask about something that was bothering me, like the origin of time or the limits of the universe, and they'd tell me to forget those kinds of questions and just have faith. Then they’d quote Thomas Aquinas: ‘The finite mind can never perceive the infinite,’ they’d say. Which as it turns out is true as far as it goes. But what Aquinas never caught on to was that the finite mind can become less finite.

"Anyway, these priests got tired of my questions and told me I had to just perform God’s will as the Church decreed it, or else. Told me I could go to Hell for doubting. I mean, even then I began to sense the manifest absurdity of it all. Here we're given this microscopic intelligence to work with, yet God's going to damn us eternally if we can't guess what He wants from us--and He's not talking!

"And so," Rose said over the laughter, "I rejected it all."

"Mister Rose," Augie said, "don’t you think it’s unusual, though, for a person to be as curious about religion and philosophy as you were at that age?"

"Maybe, I don’t know. Part of it had to do with my mother, who was a devout Catholic. She had me convinced that priests talked directly to God. This intrigued me. But even as a small child I had a certain curiosity. One of my earliest memories is writing over and over on a piece of paper: ‘Many are called. Few are chosen.’"

"Do you think your early interest in these things is what eventually caused your Enlightenment experience?" Augie asked.

"Oh, I don’t know, maybe." Rose grinned mischievously. "That, and catching the woman I was going to marry in bed with a lesbian." There was scattered, uncertain laughter, except for Augie, who howled. Rose took a sip of tea.

"I don’t understand," said Jeremy, looking truly puzzled.

Rose grinned at him and paused for a moment before speaking, as if deciding where to start the story, or how much of it to tell.

"When I was in my twenties I pursued a very ascetic lifestyle," he said finally. "I had decided to make my body a laboratory rather than a cesspool. I did yoga and quit eating meat. I meditated for hours at a time. Every six months I changed jobs so my brain wouldn't harden. I had no attachments, nothing tearing at my hide. If my intuition told me something might possibly be of benefit, I gave it a try.

"And most important, I believe, to my eventual discovery, was celibacy. Between the ages of twenty-one and twenty-eight I was totally celibate. I was celibate because my intuition told me it was worth a try, and because all the people I'd read about who'd achieved anything of a spiritual nature had an energy retention plan--they were celibate. Today there’s beginning to be scientific evidence that explains why this works. The discovery of prostaglandins and serotonin, for instance--these are the seeds of genius. But back then it was just intuition and a willingness to try anything that might contribute to my becoming a spiritual being. Celibacy just seemed logical, and I liked not having any hooks digging into me."

I looked around the table and sensed the discomfort everyone felt with this topic. None of us liked hearing that celibacy was an important part of the path. Anything but that.

Rose took a sip of tea before continuing. "But when I got to be twenty-eight years of age I took stock of myself and had to admit that even though I’d had some beautiful experiences, I still didn’t know anything. I still didn’t know who I was or what was going to happen to me when I died. I decided then that I'd been wasting my life with this spiritual stuff. I figured the best thing to do was to forget the search and get on with the business of being a good animal, at least. So I followed this woman I knew out to Seattle. Her family was rich and we got along okay--she liked my poetry, at least--so I figured this would be a pretty good setup. I'd marry her and live off her money." Rose laughed contagiously.

"But once I got out there I went back to my old ways. I kept drifting down to the library to read esoteric books, or ending up in a yoga pose, meditating. I was trying to forget the search for Truth because I was convinced it was a waste of time, but I was too far along to put it down and walk away from it. I couldn't stop. I had become the search.

"Anyway, I worked as a waiter at the Seattle Tennis Club. She had a job riveting airplanes. We were on different shifts so we didn't get to see much of each other. But one day I got off early and decided to stop by and surprise her.

"She lived on the third floor of a boarding house, and her room was right across from the steps. When I got to the top of the stairs I heard strange noises coming from her apartment, so I put my ear to the door. I heard her voice, squeaky bed springs, and a deeper voice.

"I raised my fist to pound on the door, but then thought better of it. There was only one bathroom on the floor, so I decided to sit down on the stairs and wait ‘em out. They'd have to come out eventually and I'd see who the guy was.

"Sure enough, after an hour or so I heard the sound of heavy work boots. I stood up and the door opens. Out she walks with her lover. Except it wasn’t a man. Her lover was a thick-legged woman with short hair."

Rose seemed amused at the memory.

"So I stumbled back to my hotel room in shock--I had a cheap room over top of a Japanese restaurant. Next thing you know I’m propping myself up with my feet tucked under me in a yoga pose to meditate. But I’d barely got started when something happened.

"It began with a tremendous pain right in the top of my head. Now I've had pain before, but nothing like this. Tears were streaming down my face. I couldn't stand it. My head felt like it was going to explode, and I thought, 'Oh boy, three thousand miles from home and here I go.' I was convinced I was dying. Nobody could have that much pain and live. I remember thinking it must be a stroke, and I worried about how my people were going to get my body back home. They didn't have money to be shipping bodies across the country.

"Then, at the peak of the pain, I went out the window. I could see the Cascade mountains from my hotel room, and that's where I went--out the window and towards those snow-capped mountains. I was aware of seeing people on the street, except that I was above them. I passed over the people, and then over the mountains, and I watched this just like I was in an airplane. And I kept going out until I arrived at a 'place.' I don't say where. It wasn't the Cascades or anywhere else I knew. It wasn't on Earth because there was no sun, there was no sky. I simply arrived at a high place, and it was beautiful.

"I became aware at some point that I was in a causal realm--that I was the reason for its existence, that whatever I thought became a reality. In other words, I was causing things to happen, to be created, merely by desiring or thinking about them. The thought passed through me then that I was alone and that I wanted to see humanity--all of it. And so they appeared, all of humanity--everyone who had ever lived, everyone who ever would live--covering a huge mountain below me, crawling over each other like maggots, trying to get to the top. I was aware that they were engaged in a struggle that had an ultimate spiritual goal, but their immediate lives and pleasures were pathetic. I was still in some sort of astral form at this point--still maintaining an attachment to the body and to these people--and so I felt a tremendous amount of grief and sadness for their seemingly senseless struggle.

"I knew that if I desired I could pick out individuals, that I could see any man or woman who ever lived or ever would live. Because there was no such thing as time. These people were all living now--no matter what the earth time was for their lives--and all I had to do was pick them out, if I wished.

"So I thought to myself, if everyone is down there, then I must be there, too. And I looked down into the maggot pile, and there I was--Richard Rose. I could see myself struggling down there, the little man, happy in his illusion. I could see his whole life pattern.

"And then I thought, 'If that's Richard Rose down there, who's watching all this?' Suddenly I realized I was not just my individual self. I was the whole mass of humanity and the Observer watching it all--I was Everything. This propelled me into an indescribable experience of what I can only call ‘Everything-ness.’

Rose paused for a moment and looked around the table. When he resumed speaking his voice had a distant quality. "There’s just no words…no way I can talk about what that was… no way to begin to describe the…" his voice trailed off, "…the Totality."

The room stayed silent as Rose took a sip of tea. "Then, as I was experiencing this Everything-ness, this Totality, I got to wondering, 'If this is Everything, then what's Nothing?' Because even though I was in an Absolute dimension I still carried traces of my relative mind, which is always looking for dualities, for opposites.

"As soon as the thought of 'Nothing' occurred I started falling. I fell through an incredible void and blackness. And I thought, 'Oh boy, this is it. I'm gone forever.'

But I wasn't. At the end of Nothingness I was back on Earth, in my room in Seattle.

"And strangely enough, something was aware of the Nothingness as I fell, and of the Everything-ness as I took command of creation. That's why I say, in the final analysis, what you are is the Observer. That which you see is never you. That which sees, that's you.

The room was dead quiet. Everyone was staring at him, many as if they were seeing him for the first time. Finally someone spoke.

"How do you function here, having been to where you've been and then finding yourself back where you are now, wherever that is?" The questioner, a prematurely balding youth with sad black eyes, fumbled for words. Rose nodded encouragingly to show he understood.

"I do nothing and yet everything gets done. Upon returning, you are aware of your projections, of feeling beauty and the like, but you always know that it's not real, that it's nothing."

"So what do you do now?" asked the boy seated to my left, a thin, bookish youth with thick glasses.

"I'm not sure I understand your question," Rose said. "I'm not interested in being a functional person, if that's what you mean. I do a lot of things, but I don't make plans."

"I mean, what do you do for a living?"

Rose gestured to his surroundings with both arms. "You call this living?" Everyone burst out laughing. I looked over at Augie, who gave me an uncharacteristically sheepish grin.

"Actually, this is what I do," Rose went on. "Maybe it's my own peculiar form of vanity, but teaching is my only excuse for living. If it wasn't for the group I'd probably be off in a cave somewhere, muttering to myself."

"Does life get any easier after Enlightenment?" someone asked.

"No," Rose said quickly, "but it gets funnier."

Everyone laughed loudly again, but I could not seem to join in. Thoughts and emotions I didn't recognize were stirring inside me and I felt the need of being alone for a few minutes. Throughout the morning I had seen several other people leave the kitchen through a closed interior door, presumably to use the bathroom, so I stood up and headed that way.

"Upstairs and down the hall," Rose called out after me.

The door led to a dim hallway, and I was hit by a wave of cold air as I stepped into it. It was like walking outside. Apparently the kitchen was the only heated room in the house. The only light in the hall came from a narrow translucent transom window over the front door at the far end. I hurried past several other closed doors, two of them secured with steel padlocks, and ran up the bare wooden stairs, my footfalls echoing in the dark cold.

The three upstairs bedroom doors were open. The room at the top of the stairs appeared to be the women's bedroom, with its dressers and mirrors and neatly made beds. The middle room--furnished with bare mattresses on the floor, cardboard boxes full of clothes, and orange crates for tables--was obviously inhabited by males. The third room was plastered with psychedelic posters and probably belonged to Rose's teenage son, James, whom Augie had told me still lived there with Rose.

The bathroom was warmer than the hallway thanks to a small space heater that glowed in the partial darkness. A huge claw-foot bathtub stood off to one side, and above the commode was a list of do's-and-don’ts designed to make one-bathroom communal living somewhat workable. I read them as I stood there. At the bottom of the list was the signature "R." As I washed my hands I glanced at myself in the distorted old mirror above the sink. Taped to the top of the mirror was a piece of paper with a question in block letters: "WHAT IS YOUR REAL FACE?"

I stared at the image of myself beneath these words for a moment, then shook my head, almost in a shudder, and hurried out the door, closing it behind me.

At the top of the steps I heard the muffled sound of Rose's voice followed by the sound of laughter, including his. Like a paranoid child, I found myself worrying that they might be laughing at me. I stopped to try and make out the words, and as I stood in the cold, windowless hallway a strange sadness overcame me. I was overwhelmed by an incredible longing, an irresistible feeling of loss and nostalgia. I wanted to be home. I thought of being by a warm fire with the smell of my mother's cooking in the air, but the sadness deepened because somehow that wasn't it. That wasn't home. My knees began to quiver in the cold and emotion. I had never felt so lost and alone. I sat down heavily in the middle of the stairs and began to cry.

After several minutes I heard the kitchen door open and the sound of footsteps in the hall. I jumped to my feet, composed myself as best I could, and hurried down the rest of the steps. There in the hallway was Rose.

"Watch out for frostbite," he said as we passed each other.

He had started to open one of the hallway doors and I was almost back to the kitchen, when I turned and spoke to him.

"Mister Rose? Could I talk to you a minute?"

"Sure, sure." he said, reaching into his pocket and pulling out an enormous set of keys. He closed the door he had started to open and led me instead down the hallway to the room furthest from the kitchen. He flipped through his keys for the right one and unlocked the door.

"Come on in," he said.

This room was even more cluttered than the kitchen. A unmade cast-iron bed with sagging mattress was shoved into one corner with several pieces of clothing draped over it. Against one wall stood a pair of black steel filing cabinets, one of them with an open drawer. I glanced at the manila folders that were jammed in there and noticed that each had a person's name on it. Cardboard boxes full of newspaper and magazine clippings were pushed up against the walls, and the dresser and tables were covered with stacks of books and pamphlets. What appeared to be manuscript pages of a book he was writing were spread out on an old wooden desk.

He removed some papers from a couple of straight-back wooden chairs and placed them in the middle of the room facing each other. We sat down.

"Things are still a bit disorganized," he said without apology. "This used to be just my study, but we're running out of sleeping space so I moved my bedroom in here, too."

I felt a sudden surge of affection for this man who squeezed all his belongings into such a small place to make room for strangers.

"Do these people pay you rent?" I asked.

"Everybody chips in ten bucks for lights and heat," he grinned. "Such as it is."

He made small talk by telling me about some of the things in the room. The filing cabinets, he said, were filled with forty years of correspondence--every letter he had ever received, and carbon copies of every one he had written. Some were responses to ads he had placed in occult magazines or from people who had run across his book, and I learned that it was not unusual for him to correspond for years with people he had never met.

"I've turned up some real characters over the years," he said. "I guess that comes with the territory."

"What about the people who live here with you now?"

"Oh, they're all right, I guess. Some of them may be sincere. It's not my place to judge. They've come through the door for some reason. You can tell by the way things happen that it's no accident. But once they disappear, they seem to be gone forever. Not many stay in touch. Of course, everyone has to take off some day. That is, if they're ever going to have any sort of spiritual realization of their own." He smiled. "If they didn’t leave, I’d have to kick ‘em out."

He stopped talking. It was time for me to say what was on my mind.

"You know, Mister Rose, I don't know how to describe it exactly, but right before I came downstairs and ran into you in the hallway, I was overcome by some kind of powerful homesickness, or something. Almost out of nowhere. I just felt incredibly sad and alone."

He smiled warmly. "You miss little Davie," he said.

The childlike simplicity of his expression exactly matched my mood and I could feel the tears welling up again. "I'm afraid if I don’t hang on I'll lose him forever," I said.

"Let him go," Rose said impassively. "He's a coward."

His voice was still warm and fatherly, but his words were like a slap in the face. I felt set up. My urge to cry disappeared completely.

"Nobody wants to give up his cozy illusions," he went on, "no matter how painful they are. Most people never do. They never even consider it. A few people, though--the lucky ones--have something happen to them that makes them start to grow up. They begin to see through the illusion just enough to get curious. So they look into it a little, then a little more, and they begin to see that this life isn't at all what it seems. After that, finding out the Truth becomes the only thing that matters."

"I don't know if I'm at that point," I said, still smarting at being called a coward.

"Only you would know," Rose said. "I'm here and talking for those that already find themselves on the path and are looking for help. I don't go out looking for converts. My own children, in fact, have no spiritual interest. There’s nothing I can do about that, no matter how much I might wish it for them.

"A couple of years ago, for instance, my daughter Ruth was home from college on summer break. I'd just finished writing The Albigen Papers, and I hoped maybe it might stir something spiritual in her if she read it. But I had to give it to her at the right time and in the right way. One morning I came into the kitchen and she's at the sink, finishing up the breakfast dishes. Did you notice how low the sink is?"

I nodded.

"My mother was a tiny woman and my father put that sink in for her. So anyway, Ruth is standing there and I figure this might be a good time to ask her. So I gave her the manuscript and told her I wanted to get some feedback, to find out if it was worth trying to get the thing published. Which was also true. I did value her opinion--she's always been a bright girl, sensitive and level-headed. She said, 'Sure.'

"A few days later I come home from work and she's at the kitchen table with the manuscript open in front of her, staring straight ahead, like she's in a trance. I stood there for a minute but she didn’t say anything so I just picked up manuscript and walked away.

"I figured eventually she'd tell me what was on her mind, but a couple of weeks went by and she still hadn't said anything about the book. So finally one day when we were alone I brought it up. 'By the way, Ruth,’ I said, ‘I never got a chance to talk to you about my book. What did you think?'

"I'll never forget the look on her face when she turned around, almost angry. She looked me in the eye and said, 'Daddy, I know you're God. But I've got games to play.'"

I didn’t know what to say. Rose remained silent. He was looking in my direction, yet his eyes did not seem to be focused on me, but rather on a point somewhere behind me.

"I guess I’m in the same boat," I said finally. "I’m afraid that if I get involved in this work I'll never get a chance to experience all the things I want to do in life."

Rose’s eyes re-focused on my face. "Every one of us has some game we feel compelled to play," he said, "especially when we're young. We think we're unique and important, and that God put us here to have lots of fun because he loves us so much. But it’s a trap. Our lives are nothing more than a series of distractions.

"One of the most difficult things for people on a spiritual path to get away from is cowardice--allowing things to happen to them because ‘God wants them to happen.’ And while you're indulging in some fascination or another you're convinced, 'This is important, this is my destiny, this is the real me.' But after your appetite is sated, you look up and shake your head and wonder what is was that possessed you. Whole lives pass that way, moving from one distraction and disappointment to another, and people never wise up--until it's too late.

I stared at him blankly, once again at a loss for words.

Rose didn’t say anything for a moment either, then he stood up. "Well, we better get back to the kitchen before Augie caves in any more of my chairs," he said. "He has two to his credit already. That boy has the grace of a walrus."

I followed Rose down the unheated hallway, past the rooms he had abandoned in favor of strangers who would someday abandon him, and into the warm, vibrant kitchen where Augie was happily holding forth, laughing, rocking back on the old oak stool that creaked and groaned as if ready to break apart at any moment.

"...so the guy says, 'I don't have to leave. This is a public meeting and I can do whatever I want.' Mister Rose just looks at him and says, 'Oh, you're leaving all right. That much has been established. The only question is whether it's by the door or window....'"

4

АБСОЛЮТ

Я выбрался из фургона и последовал за Оги через улицу. Мы прошли несколько мрачных каркасных домов, темных от фабричного дыма, и остановились перед крутыми бетонными ступенями, ведшими к дому 1686 на Маршалл-стрит. Оги посмотрел на высокий узкий дом, стоявший на склоне. Он был серо-стального цвета, почти идеально сливавшегося с зимним небом того дня, и казалось, что он с готической торжественностью всматривается в меня с вершины крутой лестницы.

«Мы зовём его нашим домом, хотя это не совсем так,» – сказал Оги с усмешкой, откровенно забавляясь моим замешательством от представшего вида.

Вдруг раздался громовой металлический лязг и вой, от которого под нами, казалось, сотрясся тротуар. Я инстинктивно отпрянул и закрутил головой в поиске источника шума. Оги зашелся в веселом хохоте и указал на длинные ряды товарных вагонов, стыковавшиеся на сортировке в нескольких кварталах отсюда.

«Тебе надо тут поспать ночку для пробы,» – сказал он и полез по ступеням. Перед тем, как последовать за Оги, я несколько секунд изучал унылый, безрадостный дом и подумал, что спать там – последнее, что мне хотелось попробовать.

Мы прошли мимо фасадной двери к задней маленькой террасе, загроможденной старым холодильником и несколькими шинами. Оги помедлил, переводя дыхание, затем сказал, – «ну, была ни была,» – и громко постучал.

Вскоре дверь приоткрылась и оттуда выглянуло настороженное лицо.

«Боже!» – взревел Роуз, увидев, кто это, и распахнул дверь. – «Так, как вы стучали, я решил: это копы или налоговая.» И оглядев нас с преувеличенным вниманием, добавил, – «может, оно было б и лучше.»

Затем он расплылся в заразительной улыбке. – «Ну, давайте же, проходите.»

Как только мы закрыли за собой дверь, он протянул мне свою широкую, мускулистую руку. «Хорошо, что ты здесь,» – сказал он. Его крепкое, дружеское пожатие и тёплый тон незамедлительно устранили мою робость и привели в кратковременное ощущение благополучия.

Затем он повернулся к Оги. «Ты опоздал,» – сказал он, обводя рукой помещение. – «Твои подопечные из Кливленда здесь уже больше часа.»

Я был так поглощен приветствием Роуза, что осмотрелся только теперь. Мы находились на кухне полной людей, сидевших вокруг жаростойкого стола на разнокалиберных стульях. В глаза бросались три старых холодильника, свежепокрашенных в эксцентричный персиковый цвет. Возле одной из стен стоял антикварный фарфоровый рукомойник. На газовой плите были включены две горелки, но ничего на них не готовилось, а в углу стояла, потрескивая и попыхивая, здоровенная газовая колонка коричневого цвета. На стене, которая только и была свободна от разводки труб и утвари, висела большая самодельная полка, заваленная книгами, бумагой и принадлежностями для письма.

«Обождите,» – сказал Роуз, исчезая в коридоре, – «гляну, нет ли еще пары стульев.»

Пока он отсутствовал, Оги представил меня десятку людей из кливлендской группы. Вскоре Роуз вернулся с дубовой скамеечкой для ног в одной руке и высоким красным стулом-стремянкой в другой.

«Лучшее, что есть,» – сказал он, подвигая их к столу. Оги тут же ухватил скамеечку и мне осталась стремянка, которая была неудобно высокой и при том без подлокотников. Я подтянул ее поближе к столу и, сев, попытался было опереться на него локтями, но угол оказался неподходящим. На столе лежали ручки, записные книжки, прошитые спиралями, стояла старая железная печатная машинка. Между всем этим располагались разномастные чашки и вилки, ни одна не повторявшая другую.

«Хотите чаю?» – спросил у нас Роуз, хватаясь за помятый чайник.

«Да, спасибо,» – сказал я. Оги отказался и заместо чая вытащил из своей лыжной куртки большую бутылку диетического пепси.

Роуз наполнил чайник водой и поставил на одну из включенных горелок. «Ну что, Оги,» – сказал Роуз, указывая на собрание, – «как минимум, ты прислал народ получше, чем в прошлый раз. По крайней мере в этой компании нет ведьм.»

«Вы когда-нибудь дадите мне забыть об этом или нет?» – осклабился Оги. – «Вы же знаете, что я привел их только потому, что...»

Роуз его проигнорировал и обратился к остальной группе. – «Несколько недель назад Оги нарисовался на пороге с двумя неопрятными женщинами, выглядевшими, между тем, столь надменно, сколь это вообще возможно. Кожи. Я посылаю его найти серьезных искателей, а все, что его заботит, это – количество. Он думает, его миссия в жизни – увидеть, как много кож он может притащить в дом мастера,» – рассмеялся Роуз.

Несколько людей насупились на сравнение их с кожами для выделки, но Роуз то ли не заметил, то ли не озаботился этим.

«Жутко выглядевшие женщины. У одной длинные черные волосы свисали по лицу, что было, впрочем, сущим благодеянием. Но время от времени она откидывала голову назад, отчего волосы открывали лицо. Боже всемогущий! – это походило на раздвижку занавеса в начале греческой трагедии.» Все захохотали и Оги громче всех.

«Я вам, однако, скажу, что, как только они прошли на кухню, я учуял сильный запах серы,» – продолжал Роуз, – «и тут же понял, что они одержимы дьяволом.»

Несколько бровей вокруг стола удивленно взлетели. Роуз посмотрел на это и адресовался одному из скептиков.

«Разумеется,» – сказал он, – «психиатры сказали бы, что они давно не мылись, или что они ели спички, или что-нибудь ещё. Но конкретно у одной... Как её, черт возьми, звали?»

«Лесли,» – сказал Оги.

«Да-да. У меня ужасная память на имена. У нее были косые глаза – глазные яблоки двигались независимо. И вообще, мне всё время виделась та смутная фигура позади нее. Так что я ей сказал наконец: “не возражаете, если я задам вам личный вопрос?” Она ответила: “задавайте без обиняков”. Я спрашиваю: “у вас есть сущность, которая перемещается вместе с вами?” Она и отвечает: “о да, у меня их пять.”»

При этом Роуз произносил ее реплики пискливым голосом столь смешно, что к своему удивлению я взорвался от смеха. Роуз бросил на меня взгляд и остаток истории рассказывал уже мне.

«Ну, я говорю: “не откажетесь ли показать, где она?” Она отвечает: “не вопрос”, и указывает прямо на ту тень, что, я вижу, висит над её левым плечом. Вы бы видели Оги,» – сказал Роуз и приставил к глазам сложенные большими кругами пальцы, – «у него вот такие глаза были.»

Оги кивал и смеялся. «Той ночью мы устроили цирковую пирамиду,» – проговорил он. – «Те две женщины были в комнате, что в конце коридора, а мы трое спали в средней. И никто не хотел спать под дверью. Каждый раз как я вставал, кто-то занимал мое место, так что я оказывался ближним к двери. Тогда я брал свой спальник и опять втискивался за остальными. К утру мы лежали в дальнем углу, скучившись друг на друге.»

Роуз и Оги принялись опять хохотать, видно, припоминая новые подробности и с каждым воспоминанием расходясь ещё больше. Роуз уже держался за бока так, как если бы они ныли. Довольно долго они корчились от смеха, предоставив остальным самим догадываться, в чем юмор ситуации. Я заразился их смехом, но большинство из сидевших за столом чувствовали себя неловко. Когда Роуз и Оги, наконец, прекратили смеяться, в комнате, пока они откашливались и протирали глаза, повисла тишина.

«Знаете, мистер Роуз,» – сказал Оги серьезным голосом, – «позже я выяснил, что Лесли принадлежала к подпольной организации, которая устанавливала бомбы и кое-кого убила в висконсинском университете.»

«А, ну, тогда понятно, как ей удалось обзавестись своими сущностями,» – отвечал Роуз как ни в чем не бывало. – «Либо же она приобрела их до того, а они-то и вовлекли её в кровавое дело.»

Мысль о том, что сущности и одержимость могут быть реальным феноменом, а не только основой для фильмов ужасов, была мне абсолютно чужда. Мне хотелось, чтобы Роуз это прояснил, но не решился задать вопрос.

«Зачем же вы это терпели?» – спросил невысокий рыжий парень по имени Джереми. – «Я имею в виду, зачем вы тратите время на таких людей.»

Роуз улыбнулся ему. – «Кто я такой, чтобы решать?» – сказал он. – «Конечно, я хотел бы работать с людьми посерьезней, людьми, которые уже на пороге, – которых я смогу подтолкнуть к чему-то грандиозному. Но мне следует помнить, что каждый, чей путь пересекается с моим, послан по какой-то причине, даже если она мне и неизвестна.»

«Но вы же не разговариваете о вашей философии с каждым, кого знаете или встречаете: в магазине, с соседями? – не отставал Джереми.

«Нет, чёрт возьми,» – ответил Роуз. Тут засвистел чайник и он убрал его с огня. «Люди здесь, в Бенвуде, думают, что я гангстер. Я этому содействую. Если б они знали, что я философ, они не держались бы от меня подальше.»

Он взял с полки мятую жестяную кружку, чтобы налить мне чаю и заглянул внутрь. Очевидно, неудовлетворенный ее чистотой, он подошел к рукомойнику и прополоскал ее.

«Вы не можете вести себя одинаково со всеми,» – сказал он. – «Когда вы находитесь среди деревенских, вы просто улыбаетесь и разговариваете о коровах.» Он кинул чайный пакетик в кружку и тщательно залил водой.

«Спасибо, мистер Роуз,» – сказал я, когда он подал её мне, и с удивлением услышал, что мой голос слегка запинается. Что-то в последовательности его простых жестов, неожиданно растрогало меня.

«Кому-нибудь ещё?» – он держал чайник. Несколько человек откликнулись на его предложение; Роуз долил им в чашки, поставил чайник на плиту и уселся в старое деревянное вращающееся кресло, из тех, что можно увидеть на чердаках, в подвалах или очень старых конторах. Он откинулся на спинку и хлебнул чаю, поворачиваясь медленно туда и сюда. Затем продолжил свою мысль.

«Здешние люди знают меня и мою семью всю жизнь. Мой дед построил этот дом. В нескольких кварталах отсюда мой отец застрелил человека. Как правило, ваш город – последнее место, где вас воспримут серьезно. Как это сказано в библии про Христа, вернувшегося в свою деревню? Что-то о том, что из-за их неверия он не совершил чудес там. Это правда. Так и бывает.»

«Вы сравниваете себя с Христом?» – спросил Джереми. В тоне его был вызов и легкий скепсис.

«Ну, не так уж много известно об этом человеке,» – сказал Роуз, улыбаясь, – «но из того, что я читал в библии, я бы ответил: да, похоже, у него был Опыт Абсолюта. То же, что случилось и со мной.»

«Но, но... Христос был сын Божий,» – настаивал Джереми.

«Как и все мы, если позаботимся быть таковыми. Если станем теми, кто мы поистине есть. Как сказал Христос: “дела, которые творю Я, и вы сотворите, и больше сих сотворите.”25»

«Я хочу сказать, что я изучал библию и...»

«Я немало покорпел над библией, поверь мне. Я пробыл в семинарии пять лет, учась на священника. Поступил в двенадцать и вышел в семнадцать. Теперь в столь юном возрасте туда не поступишь, но в те дни было можно. Какое-то время мне нравилось там.»

«Почему вы ушли?» – спросил кто-то. Лицо Джереми выразило раздражение сменой темы.

«Ушёл потому, что не получал никаких ответов. Если я спрашивал о чём-то, беспокоившем меня, например, о происхождении времени или о границах вселенной, мне говорили забыть об этом всём и просто иметь веру. И цитировали Фому Аквинского: «Ограниченный ум никогда не постигнет бесконечное». Что, как будто бы, справедливо. Но к чему Фома так и не подобрался, так это к тому, что конечный ум может стать менее конечным.

«Как бы то ни было, те священники устали от моих вопросов и сказали, что я просто должен выполнять божью волю так, как её определила церковь, иначе мне будет худо. Что за сомнения я отправлюсь в ад. То есть уже тогда я почувствовал явную абсурдность всего этого. Смотрите, нам дан в пользование этот микроскопический интеллект, и всё же Бог собирается проклясть нас навеки, если мы не сможем угадать, чего Он от нас хочет, но не говорит!»

«Мистер Роуз,» – сказал Оги, – «как вы думаете, это ведь довольно необычно – интересоваться религией и философией в таком возрасте, в каком начали вы?»

«Может быть, не знаю. Отчасти я обязан этим матери, которая была ревностной католичкой. Она меня убедила, что священники разговаривают с Богом напрямую. Это меня заинтриговало. Но интерес, определенно, проявлялся уже и в малом возрасте. Одно из моих ранних воспоминаний: я снова и снова пишу на листке бумаги: “много званых, да мало избранных”26

«Вы думаете, ваш ранний интерес к этим вещам и стал в итоге причиной вашего опыта Просветления?» – спросил Оги.

«Хм, не знаю, может быть,» – Роуз озорно усмехнулся. – «Это, а также то, что женщину, на которой собирался жениться, я застал в постели с лесбиянкой.» Раздались отдельные, неуверенные смешки, если не считать Оги, который прямо-таки покатился. Роуз отхлебнул чаю.

«Не понимаю,» – заявил Джереми с озадаченными видом.

Роуз усмехнулся ему и помолчал, как бы решая, откуда начать и что именно рассказать.

«Когда мне было двадцать и больше, я вёл весьма аскетическую жизнь,» – заговорил он наконец, – «Я решил сделать своё тело скорее лабораторией, чем отстойником. Я занимался йогой и не ел мяса. Медитировал часами зараз. Каждые шесть месяцев менял работу, чтобы мозг не окостенел. Не имел привязанностей, ничего мешавшего моему уединению. Если моя интуиция говорила мне, что нечто могло принести мне пользу, то я пробовал это.

И самым важным для моего конечного открытия был, как я уверен, целибат. Между двадцати одним и двадцати восемью годами я соблюдал полный целибат. Я был в целибате, потому что интуиция подсказывала, что это стоит попробовать, и, кроме того, все люди, о ком я читал и кто чего-то достиг в духовном плане, соблюдали условие сохранения энергии – они были целибатами. Сегодня наука приближается к объяснению того, как это работает. К примеру, открыты простагландин и серотонин, которые являются предпосылкой для гениальности. Но в то время мной руководили только интуиция и готовность пробовать всё, что могло помочь стать духовным существом. Целибат просто выглядел логичным, к тому же мне нравилось не иметь впившихся в меня крючков.»

Я обвёл взглядом вокруг стола и заметил дискомфорт, который почувствовал каждый. Никому из нас не нравилось слышать, что целибат это важная часть пути. Что угодно, но не это.

Роуз хлебнул чаю и продолжал. – «Но когда мне стукнуло двадцать восемь, я поразмыслил о себе хорошенько и вынужден был признать, что хотя у меня и бывали кое-какие красивые переживания, я по-прежнему ничего не знаю. Я до сих пор не знаю, кто я, или, что случится со мной после смерти. И тогда я решил, что попусту тратил жизнь на эти духовные дела. Я рассудил, что будет лучше забыть о поиске и преуспеть хотя бы в деле бытия хорошим животным. И поэтому я поехал к той женщине, с которой был знаком, в Сиетл. У нее была обеспеченная семья, мы хорошо ладили – во всяком случае ей нравились мои стихи, – так что я счёл её прекрасной партией. Я бы женился и жил на её деньги.» Роуз заразительно захохотал.

«Но стоило мне выйти от неё, как я возвращался на прежние пути. Меня либо заносило в библиотеку читать эзотерические книги, либо я оказывался медитирующим в йогической позе. Я пытался забыть поиск Истины, так как уверился, что это пустая трата времени, но зашел слишком далеко, чтобы отвергнуть и отринуть это. Я не мог остановиться. Я стал поиском.

Как бы то ни было, я работал официантом в сиетлском теннисном клубе. А она ставила заклепки на самолетах. Наши смены не совпадали, так что мы не так уж много виделись. Но как-то я освободился пораньше и решил к ней заглянуть в качестве сюрприза.

Она жила на третьем этаже пансиона и её комната была прямо напротив лестницы. Когда я поднялся на этаж, то услышал странные звуки, доносившиеся из её комнаты. Я приложил ухо к двери и услышал её голос, скрип кроватных пружин и голос пониже.

Я было поднял руку, чтобы толкнуть дверь, но передумал. На этаже был только один туалет и я решил присесть на ступеньках и подождать. Рано или поздно они выйдут и я увижу, кто этот парень.

И действительно, где-то через час послышались звуки тяжелых рабочих ботинок. Я встаю. Дверь открывается. Она выходит со своим любовником. Только это оказался не мужчина. Любовником была толстоногая женщина с короткой стрижкой.»

Воспоминание, казалось, забавляло Роуза.

«Ну, в шоке я доковылял до своей комнаты в отеле, – у меня была дешевая комната над японским рестораном. Вы уже знаете, что я поддерживал себя медитацией, подобрав под себя ноги в йогической позе. Но стоило только мне начать, как случилось нечто.

Началось с оглушающей боли прямо в макушке. Конечно, мне и прежде приходилось испытывать боль, но только ничего подобного. Слезы заструились по моему лицу. Это было невозможно стерпеть. Моя голова как будто собиралась взорваться и мне подумалось: «Ну, парень, до дому три тысячи миль – и вот что с тобой.» Я был убежден, что умираю. Невозможно иметь такую боль и жить. Помнится, я подумал, что это, верно, удар, и меня волновало, как придется выкручиваться моим домашним, чтобы доставить моё тело домой. На перевозку тела через всю страну у них не было денег.

Затем, на пике боли, я вышел из окна. Из моей комнаты виднелись Каскадные горы, и вот туда я и вышел – из окна в направлении снежноверхих гор. Я осознавал, что вижу людей на улице, но только находился я над ними. Меня пронесло над людьми, потом над горами и я видел всё так, словно сидел в самолете. И я продолжал двигаться, пока не достиг «места». Не скажу какого. Это не были Каскады или что-то ещё, мне известное. Это было не на Земле, потому что не было ни солнца, ни неба. Я просто достиг высокого места, и оно было прекрасно.

В какой-то момент я стал знать, что нахожусь в каузальной сфере, – что я являюсь причиной её существования, и всё, что я думаю, становится реальностью. Другими словами, я причинял вещи, которые происходили, – создавая их простым желанием или думанием о них. И тогда сквозь меня прошла мысль, что я один, а мне хочется увидеть человечество – всё его. И вот, они явились, – все люди – каждый, кто когда-либо жил, и каждый, кто когда-нибудь будет жить. Они покрывали исполинскую гору подо мной, ползая друг по другу словно личинки, пытаясь достичь вершины. Я сознавал, что они вовлечены в борьбу, у которой высшая духовная цель, но что их непосредственные жизни и удовольствия – жалки. На этой стадии я ещё пребывал в некоторой астральной форме, – всё ещё питая привязанность к телу и к этим людям, – и потому испытывал неимоверные горе и печаль из-за их, по-видимости, бессмысленных усилий.

Я знал, что могу выбрать, кого захочу, и увидеть любого мужчину или женщину из когда-либо живших или будущих жить. Потому что не существовало такой вещи как время. Все эти люди были живыми в данный момент, земное время их жизни не имело значения, и всё, что мне нужно было сделать, – лишь выбрать, если я того хотел.

И тогда я подумал, что раз там внизу – все, – значит, там должен быть и я. Я вгляделся вниз в кучу личинок и вот, там был я – Ричард Роуз. Я видел себя борющимся там внизу – маленького человечка, счастливого в своей иллюзии. Мне был ясен сюжет всей его жизни.

И дальше я подумал: “если Ричард Роуз там внизу, то кто видит всё это?” Вдруг я понял, что являюсь не только индивидуальным “я”. Я был всей массой человечества и Наблюдателем, видящим всю её, – я был – Всё. Осознание этого выбросило меня в неописумое переживание того, что я могу только назвать “Все-стностью27

Роуз остановился и взглядом обвёл вокруг стола. Когда он продолжил, голос его звучал отстранённо. «Просто нет слов... нет способа говорить о том, что это... нет способа войти в описание...» – голос его запнулся, – «...Всеохватности

В комнате царило молчание, Роуз глотнул чаю. – «Во время переживания этой Всестности, этой Всеобщности, мне подумалось: “если это – Всё, то что же – Ничто”? Ведь при том, что я пребывал в Абсолютном измерении, во мне сохранялись остатки и относительного ума, который всегда ищет двойственности, ищет оппозиций.

Как только подумалась мысль о “Ничто”, я стал падать. Я падал сквозь невообразимые пустоту и черноту. И я подумал: «Ну, парень, вот и оно. Пропадаю.»

Но этого не случилось. В конце Ничто я оказался на Земле, у себя в комнате в Сиетле.

И вот что довольно странно: нечто осознавало Ничто, пока я падал, и Все-стность, – пока я осуществлял творение. Вот поэтому я говорю: воистину то, что вы есть – это Наблюдатель. А тот, кого вы видите, – никогда не вы. Вы – тот, кто видит.

В комнате стояла гробовая тишина. Все впились в него глазами, – многие так, будто видели его впервые. Наконец, кто-то заговорил.

«Как вы здесь функционируете, после того, как побывали там, где побывали, и потом опять обрели себя тут, где вы теперь, – где бы это “тут” ни было?» – вопрошавший, преждевременно лысеющий молодой человек с печальными черными глазами, запинался, подбирая слова. Роуз подбадривающе кивнул, показывая, что он понял вопрос.

«Я ничего не делаю, и, однако же, всё делается. По возвращении вы сознаёте ваши проекции, чувство красивого и тому подобное, но вы всегда знаете, что они нереальны, что это ничто.»

«Чем же вы занимаетесь теперь?» – спросил сидевший слева от меня книжной внешности юноша – худой, в толстых очках.

«Не уверен, что понял твой вопрос,» – сказал Роуз. – «Мне не интересно быть человеком-функцией, если ты это имеешь в виду. Я занят многими вещами, но я не строю планов.

«Я имею в виду, чем вы занимаетесь, чтобы заработать на жизнь?»

Роуз повел руками вокруг. – «Это ты называешь жизнью?» Все грохнули от смеха. Я взглянул на Оги и он мне ответил необычной для него сконфуженной улыбкой.

«Фактически, вот этим я и занимаюсь,» – продолжал Роуз. – «Возможно, такова моя личная форма суетности, но учительство – единственное оправдание моей жизни. Если бы не группа, я скорее всего сидел бы где-нибудь в пещере, бормоча себе под нос.»

«Становится ли жизнь легче после Просветления?» – спросил кто-то.

«Нет,» – быстро ответил Роуз, – «правда, делается забавней.»

Кругом опять раздался громкий смех, но я почувствовал, что не могу присоединиться к нему. Внутри меня вихрились мысли и эмоции, которых я не мог распознать, и я испытывал необходимость побыть несколько минут одному. В течение утра я видел, как несколько людей выходили из кухни в прикрытую внутреннюю дверь, предположительно в туалет, поэтому я встал и пошел туда.

«По лестнице и дальше по коридору,» – крикнул Роуз мне вслед.

Дверь вела в темную прихожую, откуда, стоило мне в неё шагнуть, на меня хлынула волна холодного воздуха. Там было всё равно что на улице. Похоже, во всем доме обогревалась только кухня. Свет в коридор проникал лишь в дальнем конце – из узкого матового окна над входной дверью. Я заторопился мимо нескольких закрытых дверей, две из которых были заперты висячими замками, и взбежал по деревянной некрашенной лестнице. Мои шаги раздались эхом в холодном сумраке.

Двери в комнаты на втором этаже были распахнуты. Комната у лестницы была женской спальней – с туалетными столиками, зеркалами и опрятно заправленными постелями. Среднюю комнату, с голыми матрасами на полу, картонными коробками, заваленными одеждой, и оранжевыми поддонами в качестве столов, несомненно, населяли мужчины. Третья была обклеена психоделическими плакатами и, по-видимому, принадлежала сыну Роуза, тинейджеру по имени Джеймс, про которого Оги сказал, что он всё ещё живет с Роузом.

В ванной было теплее, чем в коридоре, благодаря небольшому обогревателю, лучившемуся в полумраке жаром. Здоровенная ванная на ножках-лапах громоздилась у стены. Над унитазом висел список правил, преследовавших цель упорядочить коллективную жизнь при наличии одной уборной. Я прочёл их, пока стоял там. Внизу список был подписан буквой Р. Я вымыл руки и взглянул на себя в старое кривое зеркало при умывальнике. Наверху была прилеплена бумажка с крупно начертанными буквами: «КАКОВО ТВОЁ НАСТОЯЩЕЕ ЛИЦО?»

Некоторое время я всматривался в своё отражение под этими словами, потом, судорожно тряхнул головой и выскочил за дверь, захлопнув ее.

С лестницы я слышал приглушенный голос Роуза, перемежаемый всеобщим смехом, в котором слышался и его собственный. Словно параноидальный ребенок, я поймал себя на беспокойстве, а не смеются ли там надо мной. Я перестал прислушиваться, разбирая слова, и просто стоял в холодном, темном коридоре. В меня проникла странная печаль. Меня охватила страстная тоска, неодолимое чувство утраты и ностальгии. Мне захотелось домой. Я представил тёплый огонь в камине и запах маминых кушаний в воздухе, но печаль усугубилась, потому что, как ни странно, всё это было мимо. Это было не о доме. Коленки мои задрожали от холода и эмоций. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким и потерянным. Я тяжело сел на середине лестницы и заплакал.

После нескольких минут я услышал, как дверь в кухню открылась и последовал звук шагов в коридоре. Я вскочил на ноги и привел лицо в наилучшее выражение, какое только смог, и побежал вниз по лестнице. В коридоре стоял Роуз.

«Смотри, не отморозь себе чего-нибудь,» – сказал он, когда я поравнялся с ним.

Он уже приоткрыл в коридоре какую-то дверь, а я почти вошел на кухню, как вдруг я повернулся и заговорил:

«Мистер Роуз, мы можем поговорить минуту?»

«Разумеется,» – сказал он, залезая в свой карман и извлекая оттуда чудовищную связку ключей. Он затворил открытую было дверь и повел меня по коридору к комнате, дальней от кухни. Порывшись в ключах, нашел нужный и открыл дверь.

«Входи,» – сказал он.

Эта комната была захламлена еще больше, чем кухня. В угол была задвинута старая чугунная кровать с продавленным пуфом и несколькими одеждами поверх него. У стены стояли две чёрные стальные бухгалтерские тумбы, у одной из которых был выдвинут ящик. Я взглянул на корешки, затиснутые в нём, и заметил, что на каждом стояло чье-то имя. Полные газет и вырезок из журналов картонные коробки располагались под стенами, комод и столы были заставлены стопками книг и брошюр. Рукописи, являвшиеся, как позднее выяснилось, книгой, которую писал Роуз, были разложены на старом деревянном письменном столе.

Он освободил от бумаг два деревянных стула с прямыми спинками и поставил их друг против друга в центре комнаты. Мы сели.

«Тут пока небольшой беспорядок,» – сказал он без извинений. – «Вообще это мой кабинет, но нам недостает спальных мест, так что здесь теперь и моя спальня.»

Я почувствовал внезапный прилив расположения к этому человеку, который собрал все свои вещи в этой каморке, чтобы освободить для приезжих комнату.

«Вам платят эти люди аренду?» – спросил я.

«Все скидываются по десять баков на свет и тепло,» – усмехнулся он. – «Вот как есть.»

Он вкратце рассказал о предметах в комнате. Бухгалтерские шкафы содержат переписку за сорок лет, – все полученные им письма, и копии под кальку всех писем, написанных им. Некоторые являлись откликами на объявления, размещенные им в оккультных журналах, некоторые были от тех, кого затронула его книга, и мне стало ясно, что годами переписываться с незнакомыми людьми, не было для Роуза чем-то необычным.

«В течение лет я откопал несколько стоящих людей,» – сказал он. – «Уверен, что так происходит с неизбежностью.»

«А люди, которые живут здесь с вами?»

«О, думаю, они в порядке. Некоторые, возможно, подлинные. Не моё дело судить. По какой-то причине они вошли в эту дверь. Ты можешь сказать, что тем способом, каким это случилось, – это не случайно. Но исчезнув однажды, они, похоже, никогда уже не вернутся. Немногие остаются в контакте. Конечно, каждому предстоит в какой-то день уйти. Это так, если он думает когда-нибудь достичь определенного духовного раскрытия.» – Он улыбнулся. – «Если не уйдет, я вышвырну его.»

Он замолк. Мне следовало высказать, что у меня на душе.

«Знаете, мистер Роуз, не знаю, как поточнее выразиться, но прямо перед тем, как спуститься и встретиться с вами в коридоре, я был охвачен какая-то мощной ностальгией, чем-то в этом роде. Почти из ниоткуда. Я просто погрузился в невероятные печаль и одиночество.»

Он тепло улыбнулся. – «Тебе не хватает маленького Дэйви.»

Детская простота его выражения точно соответствовала моему состоянию и я почувствовал, как снова наворачиваются слезы. «Я боюсь, что, отпустив, утрачу его навсегда,» – сказал я.

«Позволь ему уйти,» – невозмутимо сказал Роуз. – «Он – трус.»

Его голос всё ещё был теплым и отеческим, но слова были подобны пощечине. Я вскинулся. Мое побуждение плакать испарилось совершенно.

«Никто не хочет расстаться со своими иллюзиями,» – продолжал он, – «и не имеет значения, насколько они мучительны. Большинство людей никогда этого не делает. Никогда их не рассматривает. Однако с немногими – счастливцами – произошло нечто, что заставило их расти. Он начали прозревать сквозь иллюзию достаточно, чтобы пробудилось их любопытство. То есть, они сначала вглядываются в нее чуть-чуть, затем сильнее, и начинают понимать, что жизнь вовсе не то, чем кажется. После этого обретение Истины становится единственной вещью, имеющей значение.»

«Не знаю, обо мне ли это,» – проговорил я, всё ещё страдая оттого, что был назван трусом.

«Только ты и можешь знать,» – ответил Роуз. – «Я здесь для того, чтобы говорить с теми, кто уже встал на путь и ищет помощи. Я не занимаюсь обращением новичков. Вот, к примеру, мои собственные дети не имеют духовного интереса. И с этим мне ничего не поделать, как бы я им этого ни желал.

Пару лет назад моя дочка, Рут, приехала из университета на летние каникулы. Я как раз закончил “Документы Альбигена” и надеялся: как знать, не пробудит ли в ней нечто духовное эта книга, если она прочтет ее? Но её следовало дать в правильное время и правильным образом. Как-то утром я зашел на кухню, Рут была там, возле умывальника, – мыла после завтрака посуду. Обратил внимание, какой он низкий?»

Я кивнул.

«Моя мать была низкого роста, – отец установил его для нее. Ну вот, Рут стоит там и я вижу, что как раз самое время обратиться к ней. Вот, вручил я ей рукопись и попросил дать о книге отзыв, чтобы помочь мне понять, стоит ли пытаться опубликовать ее. Что было правдой. Я ценил ее мнение, – она всегда была способной девочкой, восприимчивой и рассудительной. Она ответила: “конечно”.

Через несколько дней прихожу я после работы домой и вижу: она сидит за кухонным столом, перед ней моя рукопись, и она глядит куда-то перед собой словно в трансе. Я простоял рядом с минуту, но она так и не произнесла ни слова, поэтому я просто забрал рукопись и ушел.

Я думал, она рано или поздно скажет, что она думает, но прошла пара недель, а она так ничего и не сказала о книге. Так что, я, наконец, поднял эту тему, когда мы были вдвоем. “Кстати, Рут”, сказал я, “у нас еще не было случая поговорить о моей книге. Что ты думаешь?”

Никогда не забуду ее лица, когда она, почти в гневе, повернулась. Она посмотрела мне в глаза и сказала: “папа, я знаю, что ты – Бог. Но я пришла в игру, чтобы играть в нее.”»

Я не знал, что сказать. Роуз оставался безмолвен. Он смотрел на меня, но его глаза были сфокусированы не на мне, а, скорее, где-то позади.

«Догадываюсь, что со мной та же история,» – сказал я наконец. – «Я боюсь, что если вовлекусь в эту работу, у меня никогда не будет шанса испытать все те вещи, которые я хочу, чтобы в моей жизни были.»

Глаза Роуза сфокусировались на моем лице. «У каждого из нас есть игра, для которой, как чувствуем, мы предназначены,» – сказал он, – «в особенности, когда мы молоды. Мы думаем, что мы уникальны и важны, что мы приведены сюда Богом, чтобы купаться в веселии, потому что Он нас ужасно любит. Но это ловушка. Наши жизни – ничто иное, как серия отвлечений.

Одной из вещей, от которых людям на духовном пути наиболее трудно отказываться, является малодушие, заключающееся в позволении чему-то происходить с ними, потому что: “Богу угодно, чтобы так случилось”. И пока ты подпал тому или иному очарованию, ты убежден: “Это важно, это – моя судьба, это и есть я настоящий”. Но насытив свой аппетит, ты оглядываешься, качаешь головой и удивляешься: что ж это было, что же тобой владело? Вся жизнь так и проходит, в движении от одного отвлечения и разочарования к другому и человек никак этого не понимает, – пока не становится слишком поздно.»

Я тупо смотрел на него, снова растеряв все слова.

Какую-то минуту Роуз ничего не говорил, а потом поднялся. – «Ну, пойдем лучше на кухню, пока Оги не развалил еще один стул,» – сказал он. – «На его счету уже два. У этого парня грация моржа.»

Я последовал за Роузом по неотапливаемому коридору, минуя комнаты, покинутые им ради пришлецов, которые покинут некогда его самого, и вошел в тёплую, полную жизни кухню, где Оги с хохотом ловко качался вперед и назад на старом дубовом стуле, который скрипел и трещал, словно был готов вот-вот развалиться.

«...и тот парень заявляет: “я не обязан уходить. Это публичная встреча и я могу тут делать, что хочу”. А мистер Роуз просто смотрит на него и говорит: “ты уже уходишь. Решено окончательно. Единственная неясность: в дверь или в окно...”


FIVE

The Path

I didn’t see Rose again for a month. Every Thursday evening I showed up at the Pyramid Zen Society, but no Rose. The meetings were dry and lifeless without him. They began with Ray reciting almost word-for-word the same opening statement he gave the night of my second meeting. Then he’d try to moderate a discussion on some aspect of Rose’s philosophy, or to lead us in confrontation, which he routinely described as "a questioning exercise designed to expose the falseness in our philosophy and behavior." It all seemed forced and contrived. Without Rose the meetings drifted and had no focus or real substance. Ray always said in his introduction that the purpose of the meetings was to clarify Rose's system. But for me, each meeting without Rose only confused me more and I began again to wonder whether I should be coming at all.

I felt I was at a turning point, and that I had come to the end of the "trial period" I had granted myself with Rose and his system. I sensed it was time to decide whether or not to commit to the kind of life that Rose embodied. In a strange way this angered me. One part of me was pulled towards the spiritual, but another part deeply resented having my life and plans so disrupted and devalued by this new turn of events.

One Thursday evening as I drove to the meeting these conflicts flooded me so completely I pulled the car over to the side of the road and sat staring blankly through the windshield, depressed and confused. I came close that night to turning my car around and never going back. Instead I sat there, listening to the engine idle, letting the time pass until I was sure I’d be late. Then I put the car in gear and drove slowly to the meeting.

Rose was there. No one had known he was coming, yet they were many more people than usual in the room that night. The meeting was in full stride as I made my way to a seat.

"It’s true, I don't object to healing people occasionally," Rose was saying to a thin young man, "but that’s not my primary function. I’m not interested in being a utility. I’m interested in solving once and forever the problem that will solve all other problems. "

"Well, the reason I came here tonight was because Frank told me about some amazing things that have happened at your house."

"Oh, he did, did he?" Rose looked over at Frank, who had been with him almost from the beginning of the group. They exchanged smiles. In the last several weeks I’d come to know Frank, and look up to him. He was older than most of the other group members--almost thirty--and had been a pretty good football player in college.

"I just mentioned healing in passing," Frank said. "Mostly I was talking about transmission. Like when Jane went into that Experience with you during that rapport sitting."

"Transmission?" someone asked.

Rose pulled absently at his white goatee. "Yes, well, that’s a whole other story. Transmission occurs when someone is leaning on the door and I open it up. You see, the thing is, yes, I can focus attention on people and cause a spark of life. Maybe even shake them into something. But I’m never sure whether that’s a good idea or not. In a way that person becomes a spiritual slave to me. Their spiritual realization gets tied into mine. Whereas when they have their own Experience, I won't exist."

"But the healings. I mean, you have healed people, right?" the thin boy persisted. He looked pale and drained.

"People have been healed around me, yes. But I’m interested in seekers, not people looking for entertainment or rejuvenation. There’s people who’ve come around who have dissipated their energy and life force in a very negative and self-indulgent lifestyle. They want me to patch up their fun machine for them so they can go out and dissipate some more. They have no intention of changing their lifestyle."

"But wouldn't using these powers bring more people into..."

Rose stopped him with a wave of his hand. "I'm not out to make a name for myself. I'm trying to get a message across, and all this other stuff might get in the way." He smiled. "Already people come down to Benwood to see how I live. Do I have a bathroom? Do I need a bathroom?"

The room exploded in laughter.

"Finding the Answer has nothing to do with healing, or reading minds, or making a splash," he went on, making an effortless transition to total seriousness. "In fact, the path to Truth is very simple. You make a commitment to the Truth, and whenever you come to a crossroads where you have to choose between the Truth and something else, you choose your commitment to Truth, that’s all."

"But it was easy for you, Mister Rose," Frank said. "You were obsessed even as a child with finding the Answer. Most people don't have that kind of fire."

"Nothing’s easy for anybody. There's no more God inside me than there is inside of you--if you care to look. You don't learn the Truth the way you learn algebra in high school. Christ didn't say he found the Truth, or that he had the Truth. He said, 'I am the Truth.' What we're talking about here is changing your being."

"But how does a person do that?" asked a respectful voice in the back of the room. "Change your being? I mean..."

"You work towards becoming the Truth the same way you work at anything. If you want to be a baseball player, you allow yourself to become intrigued with baseball, to become obsessed by baseball. You watch, you practice, you hang out with older players and try to pick up a few pointers. Eventually you grow into it. At some point you become a ballplayer.

"It's the same way with spiritual work. The laws are the same. You find ways to become more and more obsessed by the Truth. You live the small truths in all that you do, and eventually you become a more truthful creature. With hard work and luck you become a person capable of perceiving the Truth directly.

"The search itself changes you," Rose went on. "It transforms you. You start off by honestly acknowledging that you have a big problem: you don't know who you are, or where you came from, or where you're going after death. Most people spend their lives keeping themselves too distracted to think about this.

"But a few people get obsessed with knowing. Somewhere along the way they come to understand that the problem must be solved because there’s something enormous at stake. They are the ones who get the answer. They keep feeding the problem into their mental computer--knowing the computer can’t solve it, knowing that the only solution is a change of being."

"That kind of conviction is hard to come by," I said. I was actually startled by the sound of my own voice. I’d had no conscious forethought that I was going to speak.

Rose looked in my direction.

"You can't just hope that some day you'll have conviction. You create conviction by action. Action precedes conviction. Most people wait to be inspired to do something with their lives, when what they really need is to just get moving in some small way in a positive direction. That action will then result in the inspiration to perform increasingly larger and more beneficial actions.

"You need to keep moving, to keep asking the questions. ‘Who am I? Where did I come from? What happens to me when I die?’ Keep banging your head against the wall. Make up your mind you're going to find the Truth regardless of what it takes, even if it costs you your life. You must be prepared to die for this, if necessary--then you'll get somewhere."

I spoke up again. "I mean, I don’t understand how a person can make himself obsessed with something. You either are or you aren’t, right?"

Rose took a drink of soda before answering, then set the can on the floor.

"The mistake people make is to wait for something to happen to them before they begin searching," he said. "They want the voice of God, or something, to tell them to get started. Or maybe they know they should be doing something but they procrastinate, hoping that tomorrow they'll have more conviction and be more determined. What they forget is there may be no tomorrow for them."

"But so much of this is out of our control," I said. "We’re born with certain..."

"Right, right," he interrupted. "But you still have to work like it all depended on you." His words came more quickly and he began to punctuate them with pointing gestures in the air.

"You have to do everything you can yourself. Push your head from the inside, push it to the end of its capacity. Persist. Have faith in the process and in yourself, regardless of whether you go insane, drop dead, or whatever. Persist. Keep the computer going. Eventually, if you're lucky, your head explodes."

He paused for a moment, then softened his tone.

"That's one side of the equation--persistence. The one you have control over. The other side is grace. A person on the path has help. Once a person makes a commitment to the Truth--I mean truly demonstrates a sincere desire to find his Real Self at all cost--then this commitment will attract assistance and protection. Opportunities arise. Blocks are removed. Decisions may even be made for you."

My thoughts were incoherent and confused but I couldn’t stop asking questions. "But who...? What makes these decisions? I mean, where does this help...?"

"I won't presume to name it. All I’m saying is that there are levels of intelligence that help other levels of intelligence. There is an interpenetration of dimensions. But you can't count on this help or get too secure in the knowledge that it's there. Just when you think you need it most, it will desert you and leave you to suffer the ‘dark night of the soul,’ as John of the Cross calls it. Because despair is necessary. Despair is part of the final formula for cracking the head. You have to maintain a state of between-ness the whole time. Because no matter how hard you push, in actuality, you can't change your being. You're being is changed for you.

"Then, I mean, what’s a person supposed to be doing while..."

"You can’t do it yourself but you have to act as though you can," Rose said, interrupting me. "Action is everything. Everyone has to plot his own road map out of ignorance, and this requires planning. You have to establish an internal 'Ways and Means Committee.' Call on all your faculties--the senses, logic, intuition, memory, emotions--to come up with a plan of action. Then take the first steps in the plan. Start with little things, like coming to these meetings regularly if your intuition tells you this is where you should be. Then build on it, take more action, plan your next steps. Follow the threads and clues you stumble on.

"It’s difficult, but not complex. The path to Truth only seems complex because we have to navigate the complexities and interferences of the mind. As these interferences are removed, the path becomes simpler. That’s why one of the first things you need to do is get your house in order. Get your life organized to the point where you can at least think. Take an honest look at your life to see what's holding you up. Maybe it's fear, or an appetite, or a habit that no one else would consider destructive--and maybe it isn't destructive, except to the search.

"Once you figure out what the blockages are, you start taking steps to remove them. Then, as each obsession falls away, you get more clarity and confidence. Not only that, you now have the use of the energy you used to burn up on those obsessions.

"Start to cultivate self-discipline. Become a person who can make a decision and carry it out. Set yourself a task and follow through with it. It doesn't have to be anything spectacular. I've advised people to just take a walk around the block every evening after dinner. Literally, just walk once around the block each night. Do that simple thing for one month and you'll have power. Power you can use to take the next step.

"But no, most people think that's too simple. That's not worthy of their great spiritual potential. They want to get right into the heavy work and do something big. The result is that they end up doing nothing.

"If you're honest with yourself--and you have to be honest with yourself if you're going to be a student of the Truth--you start by admitting that you don't know what the Truth is. Otherwise you wouldn't have to go out looking for it. And if you don’t know what it is, you certainly don’t know how to approach it."

Rose paused and slowly looked around the room before continuing.

"The common denominator among all seekers is ignorance," he said. People who think they already know the answer--or think they know where to find it or how to find it--aren't seekers. They're believers. As soon as you quit doubting and start believing, that's the end of the road as far as your search is concerned."

"If you want to find real answers, as opposed to just accepting what someone else tells you, then you've got to start digging. Christ said, 'Seek and ye shall find,' not 'Believe and ye shall find.' You can't start off presuming to know what you're going to stumble into. Believers do this. Believers postulate what the Truth is--what they hope it is, what they want it to be--and hang on to it for dear life. Seekers search for the Truth plain and simple--whatever it may turn out to be. Truth for Truth's sake. To end up at a state free of error, you have to start with zero convictions and work from there. Belief is no proof for belief. To believe is to weave. To know, is to know beyond a shadow of a doubt what is. Knowing means crossing over and back. Belief, and all our thinking processes, are merely visions. Because we do not think--we conjure."

"If you don't know what you're looking for, how do you know where to look?" I asked.

"That’s exactly my point!" Rose said enthusiastically. "You can’t approach it directly because you don’t know what direction it’s in. The only thing you can do is create a reverse vector--a movement away from ignorance. You approach the Truth by retreating from un-truth. You don't know what the final or Absolute Truth is, but you can see what isn't true all around you every day of your life. These untruths are what you're looking for, and what you've got to discard once you recognize them.

"Untruths?"

"Lies, inconsistencies, phoniness..." Rose said.

"Bullshit," someone called out.

There was an expectant silence as Rose looked for the speaker. "Was that an editorial comment?"

"No, no," stammered a young man, "I mean you have to get rid of the bullshit."

Rose smiled. "Right, right. A real seeker of Truth has to scrutinize his beliefs and actions to pick out the true from the false. For instance, a lot of you probably still believe in Santa Claus. Not the fat guy in the red suit, maybe. But your underlying belief is that the universe is run by a jolly, paternalistic creature who has your best interests at heart, and that all you have to do to get into heaven is to fall in step with the herd and hope for the best.

"Or maybe some habit or obsession is sapping your strength. Or you’re scared--fear can paralyze a seeker. Some people face fear and take the next step, but others run away then tell themselves, 'Hell, I didn't want to go into those dark corners anyhow.'

"There's a million ways a man gets fooled, and he first has to get a perspective on these tricks he's been playing on himself before he can discover the nature of God, or the universe, or even the true inner nature of man. He's got to see untruth wherever it is, whether it's in his beliefs about life after death, or in the facade he holds up to the public.

"And once a man faces up to these illusions, the next step is to get rid of them, to dump them from his life and then look around for something that's less phony and more consistent. And as these barnacles fall away, he’s automatically going to be headed in a more truthful direction. That's the path."

Rose paused and looked around the room. His gaze stopped on me. As if cued, I asked another question.

"But if you're right, and we can't know what's true, how can we know if your system is any good?"

"You don't know," Rose said emphatically. "And I don't expect or want anyone to merely accept that this system is good. Check everything out for yourself. In this group, doubt is sacred, not belief. A person should doubt everything except their ability to doubt. And that includes doubting me and everything I say. Don't take my word for anything. I may be nothing but an old hillbilly with one pant leg rolled higher than the other, drinking coffee out of a Mason jar."

Rose continued over the laughter.

"Look," Rose said, "you don't need me. Nobody needs me. All you need is your own inner determination. Maybe a few words or lines in a book will help you, maybe they won't. But if something you hear appeals to your intuition, check it out. Prove or disprove it for yourself. Because when you get into these matters the only thing you have to go by is your intuition. And the more perfected your intuition becomes, the better you are at discrimination."

"But if you can't recognize Truth when you see it, how can you recognize untruth?" someone asked.

"It's not that difficult. After awhile you get to know what garbage smells like and you just won't tramp in it. The biggest obstacle to Truth is ourselves. That’s why you can’t lay down a set of rules for how to go about this because different people have different obstacles standing between them and Enlightenment.

"But there are valid disciplines," Rose continued, "valid pursuits, that can be used by a serious seeker. Each will take you part of the way. There’s philosophy, which tries to discover Truth. Science, which aims for Reality. And religion, which seeks to approach God. The fact is that when you find yourself--your final, absolute, eternally aware Self--you'll become all three: Truth, Reality, God. They are One."

"What about meditation, Mister Rose?" a young woman asked. "Will that help?"

"I don't like to use that word because you need hip boots to wade through some of the stuff they call meditation nowadays." Several people laughed. "Basically, wisdom comes during work, not meditation," Rose continued. However, I do believe a person should sit quietly at a set time each day for a half-hour or an hour."

"Like with a mantra?"

"No. That's a type of meditation I advise against. Repeating a sonorous sound or word isn't going to teach you about yourself. You need to challenge the mind during meditation, not put it to sleep. I don't recommend visualization, either--you know, where you conjure up peaceful scenes and repeat how happy and holy you are. That's just another form of autosuggestion. We're hypnotized enough by life as it is. We don't need to lay it on any thicker. We’re not looking for peace and relaxation, we're looking for Truth, for the ultimate answer. Now that may sound like a tall order. But some people figure life's not worth living until they know who's living, andwhy.

"What kind of meditation do you recommend?" someone asked.

"To begin, start looking back at the people and events of your life, especially the traumas. Everybody has an unfinished agenda that needs cleaning up. It’s beneficial to meditate on those people or situations that left you with a sense of injury. Times when you felt mistreated, events that left you feeling sorry for yourself, perhaps. I don't mean relive them or psychoanalyze them. Just go back and try to remember them, then see if you can observe them dispassionately. If you stick with it for awhile, eventually you'll start seeing what a fathead you were, seeing what got you into trouble. And if you follow up on it, maybe you'll see that you're still making the same mistakes right now.

"As you mature, some of this takes place normally," Rose said with a smile. "I just recommend accelerating the process so it doesn't take you ninety years or ninety lifetimes to figure out what a fool you are and start making some adjustments."

A young woman with long blonde hair spoke up softly. "You seemed to intimate that there are also higher forms of meditation?"

"Oh yes. I wrote a little pamphlet about this--the boys here may have some copies at the table, I don’t know. But, yes, once you've disciplined the body to sit quietly and have gained a familiarity with your thought processes, you can observe the mind directly. Watch your thoughts as they happen, as they come and go. This brings you into contact with a hidden faculty of the mind--the observer. This observer--that which sees--is a more real part of yourself, because the observer is not a part of this picture show we live.

Ted, a boy who had been coming for a couple weeks but had not met Rose yet, spoke up. "In traditional Zen there is a lot of emphasis on work with koans, you know, like unsolvable riddles that..."

"I don’t give people koans," Rose said with a smile. "Your everyday life will give you all the koans you need to get enlightened."

"I mean, it seems like that’s a system that has..."

"Zen is a system that takes into account the fact that most of the game is already fixed. Zen says it’s a good idea to see things as they are rather than try to change things that cannot be changed. This is all true. Zen is a system I admire. But there's no rigid formula for finding the Truth. You can’t get this stuff out of a cookbook. Each man's path is different. The only thing enlightened people have in common is what they find. I tell people to turn over every rock--read everything you can get your hands on, find teachers, talk to your fellows, compare notes. But I don’t presume to prescribe specific practices. It’s up to each person to find his own way. There's no ritual or discipline you can give out that will work for everybody. All you need is a tremendous hunger."

"You mean you don't have a system?" someone asked.

"Oh, we most definitely have a system. That's the whole reason we're here--to try and find ways and means to discover the unspeakable. But it's not some neatly packaged concept structure that piles one unproven postulation upon another. You’ve got to dig through this stuff yourself. It can’t be handed to you."

"But there don’t seem to be any specific disciplines or practices that you..."

"Those who teach disciplines," Rose interrupted, "unless the disciplines are for introspection or for dying, are teaching systems of orderly leisure, auto-hypnosis, or self deceit."

Rose sat with his hands on his knees, impassively waiting out a long silence. Finally, a professional-looking man in his thirties seated next to a well-dressed woman about the same age raised his hand.

"Mister Rose you continually prod people to work, and study, and make a vector of their lives, but in your book, The Albigen Papers, you wrote that Enlightenment is always an accident."

"Yes, that's true. Spiritual experiences cannot be envisioned beforehand," Rose said. "The spontaneity and utter surprise at what you find is what validates your experience. If you had a spiritual experience that followed your expectations--seeing Jesus, or whatever--you could never be sure that you didn't create the experience yourself to satisfy your own desires."

"But that's my point," the man continued. "If Enlightenment is indeed an accident, why should we try to work for it?"

"You have no choice," Rose replied, his voice rising. "You become what you do. If you do nothing, you become nothing. And so you work. Work without knowing why you’re working. Without even understanding what you're working for. You just want an answer and you know it won’t come if you surrender to lethargy and despair.

"It’s true--the Absolute Answer comes as an accident. But it's an accident that is the result of work. Work that makes the sum and extent of your entire life your prayer for the answer. And if that prayer is persistent and sincere enough, maybe you'll develop into someone who becomes accident prone.

"But how do you..."

"By making Truth your God. By living and telling and seeking the truth in everything you do. By refusing to allow the least bit of falseness to creep into your life or your philosophy. Because if you rationalize even 'little' lies you become comfortable with lies and rationalizations. If you can't face small truths about yourself, you'll never develop the capacity to withstand the impact of Absolute Truth. You'd never survive it."

Rose paused and let the room stay silent for a moment before speaking again. "Truth is kind," he said finally. "If you're weak, it keeps it's distance. It won't reveal itself until you're strong enough to take it."

A tentative hand went up in the middle of he crowd.

"What exactly are you trying to do here tonight?" There was both respect and confusion in the young man's voice.

"Do? Nothing really. I’m just trying to find people whose heads are partly open, then pry them open a little more. I believe the only thing anyone does who has a genuine spiritual message--the only thing he can do--is to be there when someone is ready. When you feel you have to go out and convert people, that’s just an ego talking. At the same time, if you've discovered something, there's an obligation to pass it on if you can.

"I know it sounds paradoxical, but if you have something to offer that you think could help somebody transcend his level, then you have to make yourself known. Because people looking for a higher level are blind on that level--they can't find you. But if you put yourself in their path these people might bump into you at the right moment. Then, perhaps, you might be able to be of some service.

"I have discovered. I don't know how many others can discover through the same procedure, but I feel compelled to make it known. So I draw diagrams and make noises as if it might make a difference. But in the end I know each man must find it for himself.

"When I was in my twenties I used to curse the darkness. Every place I looked on the path, it seemed, I found phonies and hucksters, even some people with truly bad intentions. It made me doubt the validity of what I was trying to do. I began to feel I was wasting the most valuable years of my life when I could be having fun getting drunk or raising a bunch of kids, or whatever having fun is supposed to be.

"The temptation was always there, naturally, but I kept putting it aside, hoping I'd find this thing called Truth someday. And as I fought my way through, I made a vow that if I ever found anything, I'd try to pass it on, if I ever found anybody that wanted help, I'd try to help them. That was my obligation.

"Looking back, I believe it may have been the final piece of the puzzle that propelled me into my Experience, and I encourage anyone on the path to make the same vow. I encourage the people who work with me to work with others as they go--to teach along the way. I think everyone in the group should teach. When people say to me, 'But I don't know anything.' I say 'Nonsense.' You do know something. Something that people on the rung below you can use."

"What do you mean, ‘the rung below you’?" someone asked.

"All human effort and success is pyramidal in form," Rose replied, "including spiritual. In finances, for instance, you've got massive amounts of people on the lower levels, then fewer and fewer as you go up, until at the top you have only a handful of billionaires. It’s the same no matter how you slice up the population--by IQ, artistic ability, athletic ability, anything.

"It’s the same with spiritual levels. The majority of people are on the lower levels, with fewer and fewer as you go up. I sometimes describe this as the spiritual ladder--a ladder where the rungs become smaller as you near the top. You've got to fight your way up the ladder, and every step of the way, you'll part company with more and more people. That's okay. That's good. This isn't a convoy where we move at the speed of the slowest vehicle and all arrive together. You are responsible for your own destiny. You are responsible for saving your own soul.

"People are always attacking me at my university lectures because they resent this idea. The popular notion now is that we're all entitled to an equal share, that nobody should be allowed to get too far ahead of the pack. But I don't believe in that kind of equality--where everybody stays at the bottom of the pyramid so that no one feels like a failure. I believe in climbing the pyramid as fast as you can, and in helping anyone who wants to climb with you."

"But aren’t other people sometimes a hindrance to your own spiritual search?"

"Absolutely. That's why I emphasize what I call the 'Law of the Ladder.' What I tell people in the group is to work with your fellows, but to obey the Law of the Ladder.

"The Law of the Ladder says that you should work on only three rungs of the ladder, but work on all three at once. You learn from those on the rung above, teach those on the rung below, and join efforts with your fellows on the rung where you stand. If you reach two rungs above, you won't understand what the person is saying. If you reach two rungs below, you'll get crucified."

"But if a person isn’t enlightened, how can he keep teaching from becoming just another ego trip?"

"Do like I do," Rose grinned. "Don't shave, don't wash. Wear dead-men's clothes."

There was scattered laughter.

"What about earning a living, though," I said. "What kind of job can you have that will let you be a spiritual teacher or student at the same time?"

"If you're sincere it doesn't matter. Some jobs leave you more time to think your own thoughts than others do, but it will be different for everyone."

"Does that mean a person can have material success and still be on a spiritual path?"

"Depends of what you're committed to. If you're committed to money, no. If you're committed to spiritual work, maybe. But a person can have only one major commitment in life. You can’t do everything you want and still arrive at an ultimate answer. You can't let yourself get confused with too many ideas or too many drives. It divides your attention and drains you. A person needs every ounce of energy he can muster for the search. You're going to walk through death, and that takes some vitality."

"You mean if you’re honest commitment is to spiritual work, then financial success won’t hurt you?" I persisted.

"It doesn’t have to. If a person wants to be successful in spiritual matters he should be a success on every level of his life. A man doesn't achieve success, whether it's spiritual or material. He becomes a success. And that requires getting into the habit of success--establishing a vector of success that can be applied in any direction he chooses."

"But doesn't material success just feed the ego?" someone asked.

"If you let it. The trick is to work dynamically towards your goals until somewhere along the way, if you're lucky, you realize that you do nothing in this life. You're just an observer of your destiny. After that, the ego disappears."

"But what's the point of doing anything if all you discover is that there's nothing to be done," I blurted out.

"Because you'll never find out anything unless you do, that’s why." The intensity in Rose’s reply bordered on irritation. "You’ve got people who can't wipe their own noses who think their laziness and incompetence is some sort of spiritual detachment. They want to jump over the material world without ever mastering it, and get right into Enlightenment. As a result they end up doing nothing on either the material or the spiritual plane. You have to extend your material being to the limit. Only then will you find out that you don't exist--at least not as you think you do. You've got to fatten up your head before you chop it off."

Rose paused for a moment to take a drink of his soda, then spoke more softly.

"You've got to somehow build up a tremendous ball of energy if you want to find the Answer, and that's not going to happen without a bit of ego. You use the ego, let it go along for the ride. Take on the world, tackle some projects, practice some ascetic disciplines--maybe perform a miracle or two if the opportunity presents itself. Success in these things will give you confidence and momentum--a vector--to use for the bigger task. And when the door opens to the Absolute, your vector is what takes you through it. The ego can't go.

"The point is," he said, "you don’t have to give up the material world to embark on a spiritual search. If you're sincere and something lies in your way, you won't have to give it up. It will be taken from you."

"Is that supposed to be comforting?" Frank said. Everyone laughed.

"In a way, yes," Rose said. "It means you can do what thou wilt as long as you hold your head the right way."

"Between-ness," Frank said seriously.

"Yes, between-ness," Rose nodded. "Running between the raindrops. If you make your life a prayer, true prayer--one person continually asking one question--then all the rest is just details."

5

ПУТЬ

Снова я месяц не видел Роуза. Каждый четверг вечером я заглядывал в дзен-сообщество Пирамида, но Роуза не было. Без него встречи были пустыми и безжизненными. Начинались они с того, что Рей почти дословно повторял то же самое вступление, которое я впервые услышал во второй свой приход. После чего он пытался модерировать дискуссию по какому-либо вопросу философии Роуза или вводить нас в конфронтацию, которую он пресно определял как: «упражнение в вопрошании, цель которого – обнаружить ложности в нашей философии и поведении.» Всё это выглядело натужным и натянутым. Без Роуза встречи постоянно меняли направление, не имея фокуса и реального предмета. В своём введении Рей всегда говорил, что цель встреч – уяснить систему Роуза. Но, если судить по мне, то каждая встреча без Роуза только запутывала меня ещё больше, и я опять начал задаваться вопросом, следует ли мне вообще приходить?

Я чувствовал, что нахожусь у точки поворота, где завершается мой «испытательный срок», который я разрешил себе в отношении Роуза и его системы. Я сознавал, что надо теперь решать: принимать или нет тот образ жизни, который олицетворял Роуз. Странным образом это меня злило. Одна часть меня рвалась в духовное, но другая, сидящая во мне глубоко, возмущалась разрушением и обесцениванием моей жизни и планов.

В один из четвергов, когда я ехал вечером на встречу, этот конфликт встал во мне с такой силой, что я затормозил на обочине и сидел, слепо уставившись сквозь ветровое стекло, в депрессии и замешательстве. Тем вечером я был близок к тому, чтобы развернуть машину и никогда не возвращаться. Но вместо этого я сидел, слушая мотор, и дожидался времени, когда станет слишком поздно ехать. Потом я включил передачу и медленно поехал на встречу.

Там был Роуз. Никто не знал, что он приедет, и тем не менее в комнате было гораздо больше людей, чем обычно. Встреча уже шла полным ходом, когда я пробирался к стулу.

«Это так, – я не отказываюсь лечить людей от случая к случаю,» – говорил Роуз худому юноше, – «но это не первоочередная моя задача. Я не собираюсь быть полезной вещью. Я заинтересован в решении раз навсегда той проблемы, которая решает и все другие.»

«Хорошо, но я пришел сюда потому, что Фрэнк рассказывал про некоторые поразительные вещи, которые случились у вас в доме.»

«Ах, так он рассказывал? – Роуз взглянул на Фрэнка, который с ним был почти с самого начала группы. Они обменялись улыбками. За последние несколько недель я познакомился с Фрэнком и он вызывал у меня уважение. Он был старше почти всех в группе, под тридцать, и был выдающимся футболистом в университете.

«Я только упоминал про лечение пассами,» – сказал Фрэнк. – «В основном же говорил о передаче. Подобно той, которая произошла, когда Джейн вошла вместе с вами в Опыт, когда мы сидели в резонансе28

«Передаче?» – переспросил кто-то.

Роуз рассеянно подергивал свою седую бородку. «Да, – ну да – это еще одна целая история. Передача случается, когда кто-нибудь наваливается на дверь, а я её отпираю. Смотрите: принцип в том, что – да: я могу сосредоточить внимание на людях и вызвать вспышку жизни. Может быть, даже раскачать их для чего-то. Но я никогда не был уверен, хорошая ли это идея. Потому, что человек делается духовно зависим от меня. Его духовное постижение привязывается к моему. А между тем, когда он войдет в свой собственный Опыт, меня не будет29

«Ну, а целительство? Я о том, что вы ведь лечили людей, верно?» – настаивал парень. Он был бледным и изможденным.

«Люди исцелялись возле меня, да. Но я интересуюсь искателями, а не теми, кто ищет развлечений или омоложения. Среди тех, кто заглядывают сюда, есть люди, которые растратили свою энергию и жизненные силы в весьма негативном и самопотворствующем образе жизни. Они хотят, чтобы я наладил их машину увеселений и они пошли бы и расточили еще малость. У них нет намерения изменить свою жизнь.»

«Но разве использование этих сил, чтобы больше людей привести...»

Взмахом руки Роуз остановил его. – «Я не прочь сделать себе имя. Я ведь стараюсь передать сообщение по сию сторону, и всякие побочные вещи вроде этих могут тут пособить.» Он улыбнулся, – «Люди уже приходят в Бенвуд, чтобы посмотреть, как я живу. Есть ли у меня туалет? Нуждаюсь ли я в нём?»

Комната взорвалась смехом.

«Поиск Ответа не имеет ничего общего с целительством, чтением мыслей или производством сенсаций,» – продолжал он, легко переходя к полнейшей серьезности. – «В действительности, путь к Истине очень прост. Вы берете обязательство перед Истиной и на всяком перекрестке, где вы должны выбирать между Истиной и чем-то еще, вы подтверждаете вашу приверженность Истине, и это всё.»

«Но это было легко для вас, мистер Роуз,» – сказал Фрэнк. – «Вы даже ребёнком были одержимы поиском Ответа. У большинства людей нет огня такой силы.»

«Ничто ни для кого не легко. Во мне не больше Бога, чем в вас, – если вы потрудитесь увидеть. Истине не учатся так, как учат алгебру в школе. Христос не говорил, что он нашел Истину или, что он имеет Истину. Он сказал: “Я есть Истина”. То, о чём мы здесь говорим, – изменение вашего существа

«Но как человеку сделать это?» – вежливо вопросили из конца комнаты. – «Изменить своё существо? Я имею в виду...»

«Вы движетесь в направлении Истины точно так же, как вы работаете над чем-то. Если вы хотите быть игроком в бейсбол, вы позволяете себе увлечься бейсболом, стать одержимым бейсболом. Вы наблюдаете, практикуете, трётесь среди старых игроков и стараетесь набраться подсказок. В конце-концов вы врастаете в это. В определённый момент вы становитесь игроком.

Так же и с духовной работой. Законы те же. Вы находите пути стать всё сильнее и сильнее одержимым Истиной. Вы живете маленькими истинами во всём, что вы делаете, и в итоге делаетесь более правильным существом. Благодаря тяжелому труду и удаче вы становитесь человеком, способным воспринимать Истину непосредственно.»

«Сам поиск изменяет вас,» – продолжал Роуз. – «Он вас трансформирует. Вы отправляетесь от искренней констатации, что у вас большая проблема: вы не знаете, кто вы, или откуда явились, или куда после смерти уйдёте. Большинство людей тратит свою жизнь в слишком большом рассеянии, чтобы задуматься о таких вещах.

Но некоторые заболевают знанием. На каком-то этапе они приходят к пониманию, что проблема должна быть разрешена, потому что на кону – нечто грандиозное. Вот такие и получают ответ. Они всё грузят этой проблемой свой ментальный компьютер, пока в итоге не приходят к пониманию, что он не в состоянии её решить, – что единственное решение – это изменение существа.»

«К такой убежденности трудно придти,» – произнес я, вздрогнув от звука собственного голоса, – у меня не было осознанного намерения говорить.

Роуз посмотрел в мою сторону.

«Ты не можешь просто надеяться, что в какой-то день у тебя появится убежденность. Ты творишь убежденность благодаря действию. Действие предваряет уверенность. Большинство ждёт вдохновения, чтобы сделать что-то со своей жизнью, в то время как единственное, что им нужно, – просто потихоньку двигаться в позитивном направлении. Такое действие в итоге создаст вдохновение для всё более и более благотворных действий.

Тебе нужно продолжать двигаться, продолжать задавать вопросы. “Кто я? Откуда я пришел? Что со мной произойдет, когда я умру?” Стучи головой в эту стену. Примири свой ум с мыслью, что ты будешь искать Истину независимо от того, во что это тебе обойдется, даже если это будет стоить тебе жизни. Если потребуется, – ты должен быть готов умереть за это, – тогда ты куда-нибудь доберешься.»

Я заговорил опять. – «Я имею в виду, что не понимаю, как человек может сделать себя одержимым чем-то. Это ведь либо есть, либо нет, так ведь?»

Роуз сначала глотнул газировки и поставил на пол.

«Ошибка, которую делают люди, – это ждать, пока что-то случится с ними до того, как они начнут поиск,» – сказал он. – «Они хотят гласа Божьего или чего-то такого, что велит им начать. Либо они, возможно, знают, что должны что-то делать, но тянут, надеясь, что завтра у них будет больше уверенности и определенности. Вот что они забывают при этом, так это то, что завтра может не наступить.»

«Но вне нашего контроля столь многое,» – сказал я. – «Мы рождаемся с определенной...»

«Верно, верно,» – перебил он. – «Но ты всё равно должен работать так, словно всё зависит от тебя.» Его слова посыпались быстрее и он принялся сопровождать их оформляющими жестами.

«Ты должен делать всё, от тебя зависящее. Подталкивай ум изнутри, толкай к пределу его возможностей. Упорствуй. Имей веру в то, что делаешь, и веру в себя, независимо от того, сойдешь ли ты с ума, упадешь замертво или ещё что-то. Упорствуй. Заставляй компьютер работать. В конце-концов, если ты счастливчик, твоя голова взорвется.»

Он сделал паузу и продолжил более мягким тоном.

«Упорство – это одна часть уравнения. Та, которую ты можешь контролировать. Другая же часть – это милость. Человек на пути обретает помощь. Когда есть приверженность Истине, – я имею в виду явную демонстрацию искреннего желания во что бы то ни стало найти Настоящего Себя, – приверженность привлечет помощь и защиту. Возникнут возможности. Исчезнут препятствия. Решения даже сами собой могут приниматься вам на пользу.

Я потерял нитку и запутался, но не мог перестать спрашивать. – «Но кто?... Что принимает эти решения? То есть, откуда эта помо...?»

«Я не хочу углубляться в это. Всё, что я говорю, так это то, что существуют уровни ума, которые помогают другим уровням. Существует взаимопроникновение миров. Но вы не можете рассчитывать на помощь оттуда или полагаться на знание, которое есть там. Стоит только подумать, что вам крайняя в них нужда, как они покидают вас и оставляют страдать в «черной ночи души», как назвал это Хуан де ла Крус. Потому как отчаяние – необходимо. Отчаяние – часть конечной формулы для взлома ума. Вы всё время должны поддерживать состояние промежуточности. Поскольку не имеет значения, как сильно вы ломитесь: на самом деле вы не можете изменить своё существо. Ваше существо изменяется ради вас.»

«Тогда, я хочу сказать, какой же человек станет что-то делать, раз...»

«Вы не можете сделать это сами, и тем не менее должны действовать так, как если вы можете,» – перебил меня Роуз. – «Действие – это всё. Каждому нужно составить карту своего собственного пути из невежества, а это требует планирования. Вам следует учредить внутреннюю “Комиссию Путей и Средств”30. Обратитесь ко всем вашим способностям: чувствам, логике, интуиции, памяти, эмоциям и попросите их предоставить план действий. А потом сделайте первые шаги по этому плану. Начните с малых вещей, например, регулярно приходите на эти встречи, если интуиция говорит вам, что это то место, где вам следует бывать. Тогда стройте дальше, делайте больше, планируйте следующие шаги. Следуйте связям и подсказкам, на которые натыкаетесь.

Это трудно, но не сложно. Путь к Истине только кажется сложным, поскольку нам предстоит пройти между сложностей и «наводок» ума. Как только «наводки» ума устранены, дорога делается проще. Вот почему одна из первых вещей, что нужно сделать, это привести ваш дом в порядок. Организуйте вашу жизнь так, чтобы у вас была возможность как минимум думать. Честно посмотрите на вашу жизнь, чтобы увидеть, что вас держит. Может быть, это страх, или страсть, или привычка, которые никто не назвал бы вредными, – возможно, они и не вредны, – кроме как в отношении поиска.

Осознав, что блокирует вас, вы начинаете избавляться от этого. И по мере того, как спадают ваши одержимости, к вам приходит все больше ясности и уверенности. И не только: теперь вы можете использовать ту энергию, которую прежде сжигали в одержимостях.

Начните взращивать самодисциплину. Станьте тем, кто принимает решение и воплощает его. Поставьте перед собой задачу и доведите ее до конца. Тут ничего не требуется эффектного. Вот я посоветовал людям просто прогуливаться вокруг квартала каждый день после ужина. Буквально, просто вечером пройтись вокруг квартала. Делайте эту простую вещь в течение месяца и у вас появится сила. И она вам послужит для следующего шага.

Так нет: большинство людей думает, что это слишком просто. Что это не достойно их великого духовного потенциала. Они хотят сразу вовлечься в тяжелую работу и делать нечто грандиозное. В результате они заканчивают тем, что не делают ничего.

Если вы честны перед собой, – а вы обязаны быть честны перед собой, если вы собираетесь быть учеником Истины, – вы начинаете с признания, что вы не знаете, что такое Истина. В противном случае вам не надо было бы отправляться на ее поиски. А если вы не знаете, что это, то вы не знаете, и как подобраться к ней.»

Роуз прервался и медленно обвёл взглядом комнату.

«Общий знаменатель всех ищущих – это невежество,» – продолжал он, – «Люди, которые уверены, что знают ответ или знают, где найти его или – как, – не ищущие. Они – верующие. Как только только вы покидаете сомнение и начинаете верить, – это конец для вашего поиска.

Если же вы хотите обрести настоящие ответы, в противоположность простому приятию того, что было вам кем-то сказано, – тогда вы начинаете копать. Христос сказал: «ищите и обрящете», а не «верьте и обрящете». Невозможно начать с требования предварительно выяснить, во что вы собираетесь вляпаться. Так делают верующие. Верующие постулируют, что такое Истина, – это то, на что они надеются, то, чем, как им хочется, она должна быть, – и зависают на этом всю свою жизнь. Ищущие ищут Истину прямо и просто: ей может оказаться что угодно. Истина существует ради себя. Чтобы закончить в состоянии, свободном от заблуждений, вы должны начать с нулевой уверенностью в чём-либо и оттуда двигаться. Вера – это не доказательство веры. Верить, значит – выдумывать. Знать, значит – знать без тени сомнения в том, что так есть. Узнать, значит – перейти в тот мир и вернуться. Вера и все наши мыслительные процессы – просто галлюцинации. Потому что мы не мыслим, а воображаем.31»

«Если не знать, что ищешь, как можно знать, где искать?» – спросил я.

«Вот об этом я и говорю!» – обрадованно откликнулся Роуз. – «Вы не можете прямо подобраться к этому, поскольку не знаете направления. Единственное, что вы можете, это создать обратный вектор – движение от невежества. Вы приближаетесь к Истине посредством отталкивания от не-истинного. Вам неизвестно, какова конечная или Абсолютная Истина, но вам видно, что вокруг вас не-истинно всякий день жизни. Эти-то не-истины вы и ищете, чтобы отвергать их по мере обнаружения.»

«Не-истины?»

«Обманы, несовместимости, фальшивости...» – сказал Роуз.

«Враньё,» – выкрикнул кто-то.

Повисла выжидательная пауза, пока Роуз не отыскал сказавшего и не спросил, – «это что, критика от редакции?»

«Нет, что вы,» – пробормотал молодой человек, – «я хотел сказать, что надо избавиться от вранья.»

Роуз улыбнулся. – «Верно, верно. Настоящему ищущему Истины предстоит пересмотреть свои верования и действия, чтобы отличить правду от лжи. К примеру, многие из вас, скорее всего, верят в Санта Клауса. Может, и не в толстого мужика в красном костюме. Но у вас есть подсознательное верование в то, что вселенная устроена чудесным отцеподобным существом, которое озабочено вашими лучшими устремлениями, и всё, что вам надо сделать, чтобы попасть в рай, – это идти в ногу со стадом и надеяться на лучшее.

Либо, может быть, привычка или страсть истощает ваши силы. Либо вы напуганы, а страх может парализовать ищущего. Кто-то встречает страх лицом к лицу и делает следующий шаг, а кто-то убегает и потом говорит себе: “Чёрт возьми, ни под каким видом я больше не зайду в эти темные закоулки.”

Есть миллионы способов, которыми человек дурачит себя, и сначала ему следует посмотреть со стороны на все те трюки, которыми он играл сам с собой, перед тем как он сможет раскрыть природу Бога или универсума или даже истинную суть человеческого существа. Ему надо распознать не-истину где бы то ни было: в своих ли верованиях насчет жизни после смерти, в фасаде ли, который он обращает к людям.

И когда человек засёк эти иллюзии, следующим шагом он избавляется от них, выбрасывает из своей жизни, и потом высматривает что-то менее ложное и более стоящее. И когда эти очки спадают, он автоматически продвигается в истинном направлении. Таков путь.»

Роуз замолчал и посмотрел на каждого. Его взгляд остановился на мне. Как бы подбодрённый, я задал следующий вопрос. – «Но если вы правы и мы не можем знать, что истинно, как же мы можем быть знать, что ваша система в самом деле полезна?»

«Вы и не знаете,» – решительно сказал Роуз. – «И я не ожидаю или хочу, чтобы кто-то просто принимал её на веру. Всё для себя проверяйте. В этой группе священно сомнение, а не вера. Человек должен сомневаться во всём, кроме своей способности сомневаться. В том числе и во мне, и в том, что я говорю. Не верьте мне слепо. Я, может, просто старый вахлак со штаниной, подвернутой выше другой, пьющий кофе из консервной банки.»

Роуз продолжал поверх раздавшегося смеха. – «Смотрите, я не нужен вам. И никому не нужен. Всё, что вам нужно, – ваша собственная внутренняя решимость. Может быть, вам помогут несколько слов или строк в книге, а может быть – нет. Но, если вы слышите что-то, на что отзывается ваша интуиция, – проверьте это. Докажите или опровергните это для себя. Потому что, когда вы оказываетесь в такой ситуации, вы можете двигаться только благодаря вашей интуиции. И чем более совершенной она становится, ваше чутье делается тоньше.»

«Но если я не могу распознать Истину, когда вижу её, то как я смогу распознать не-истину?» – спросил кто-то.

«Это не так уж и сложно. Довольно быстро вы узнаёте, как пахнут отходы, и просто не вступаете в них. Наибольшее препятствие для Истины – мы сами. Вот почему невозможно установить свод правил продвижения к ней, – потому что у разных людей разные препятствия, закрывающие от них Просветление.

«Но есть эффективные практики,» – продолжал Роуз, – «эффективные методы, которые могут быть использованы серьезным ищущим. И каждый даст нечто для вашего пути. Есть философия, которая пытается открыть Истину. Наука, нацеленная на Реальность. Религия, ищущая путь к Богу. На самом деле, когда вы находите себя – своё конечное, абсолютное, вечное знание Себя, – вы становитесь всеми тремя: Истиной, Реальностью, Богом. Они суть – Одно.»

«А что вы скажете насчет медитации, мистер Роуз?» – спросила молодая женщина. – «Полезна ли она?»

«Я не люблю это слово, поскольку потребуются рыбацкие сапоги, чтобы пробраться через всё все то, что сегодня зовут медитацией.» Кто-то из присутствующих засмеялся. «Главное же то, что мудрость приходит с работой, а не с медитацией,» – продолжал Роуз. – «Однако я уверен, что людям полезно сидеть спокойно в установленное время в течение получаса – часа каждый день.»

«С мантрой?»

«Нет. Это тот тип медитации, который я не советую. Повторение громкого звука или слова не поможет вам открыть себя. В медитации вы должны испытывать ваш ум, а не усыплять его. Я не рекомендую визуализаций, – любых, где вы воображаете успокаивающие сцены и повторяете, как вы счастливы и святы. Это просто еще одна форма самовнушения. Мы достаточно гипнотизированы жизнью, как она есть. Нам не следует усугублять это ещё более. Мы не ищем покоя или релаксации, мы ищем Истину – ради окончательного ответа. Сейчас это звучит как требование почти невозможного. Но некоторые понимают, что жизнь не стоит жить, пока они не узнают, кто живет и зачем

«Какой вид медитации вы рекомендуете?» – кто-то задал вопрос.

«Для начала рассматривайте людей и события, имевшие место в вашей жизни, особенно травмы. У каждого есть счет по этому вопросу, который следует закрыть. Небесполезно медитировать на тех людей или ситуации, после которых осталось чувство травмы. Случаи, когда с вами дурно обошлись, случаи, когда вы, возможно, испытывали жалость к себе. Я не имею в виду, их воскрешать или подвергать психоанализу. Просто обратитесь к прошлому и попытайтесь их припомнить, а потом смотрите, можете ли вы наблюдать их бесстрастно. Достаточно побыть с этим недолгое время, чтобы, увидев, что же лишило вас покоя, в конце-концов понять, каким олухом вы были. И если вы продолжите, возможно, увидите, что совершаете те же ошибки прямо теперь.

По мере вашего развития, кое-что станет приходить в порядок,» – произнес Роуз с улыбкой. – «Я просто рекомендую ускорение процесса осознания того, какой ты дурень, чтобы начать исправляться быстрее, чем за девяносто лет или девяносто жизней.»

Молодая женщина с длинными светлыми волосами тихо проговорила, – «вы, похоже, намекаете, что существуют высшие формы медитации?»

«О, да. Я написал короткую брошюру об этом. Не знаю, может, есть несколько экземпляров здесь у парня на столе. Но, да: когда вы приучили тело сидеть спокойно и приобрели знакомство с тем, как протекают ваши мыслительные процессы, вы можете наблюдать ум непосредственно. Наблюдайте ваши мысли, когда они приходят, как они появляются и исчезают. Вот это соединяет вас со скрытой способностью ума – наблюдателем. Этот наблюдатель – тот, кто видит, – более реальная часть нас, потому что он не является частью кино, которое мы проживаем.»

Заговорил Тед, парень, который приходил уже пару недель, но Роуза до сего дня не видел. – «В традиционном дзен всё время напирают на работу с коанами, знаете, такими неразрешимыми загадками, которые...»

«Я не даю коанов,» – отвечал Роуз с улыбкой. – «Ваша повседневная жизнь даст вам коаны, нужные для просветления.»

«Я хотел сказать, что это вроде системы, которая должна...»

«Дзен – система, которая учитывает тот факт, что бОльшая часть дела уже сделана. Дзен утверждает, что лучше видеть всё, как оно есть, чем пытаться изменить то, что изменить нельзя. Всё это правда и я восхищаюсь дзен. Но в то же время не существует предустановленной формулы для поиска Истины. Её нельзя вычитать из книги рецептов. У каждого человека свой путь. У просветленных общее только одно – то, что они нашли. Я говорю людям переворачивать каждый камень, – читать всё, что можете достать, искать учителей, разговаривать с друзьями, сравнивать записи. Но я не намерен предписывать определенные практики. Это задача каждого – найти свой путь. Нет ритуала или учения, о которых можно провозгласить, что они работают для каждого. Всё, что вам нужно – это всепожирающий голод.»

«То есть, у вас нет системы?» – спросил кто-то.

«О, у нас совершенно определенно система есть. В ней-то и смысл, зачем мы здесь: испытывать и находить пути и средства для открытия невыразимого. Но это не некое искусно возведенное концептуальное здание, где одно на другом лежат голословные утверждения.»

«Но, получается, нет никаких особых техник или практик, которые вы...»

«Те, кто преподносят техники,» – перебил Роуз, – «если эти техники не для самонаблюдения или умирания, на самом деле учат упорядочению досуга, самогипнозу или самообману.»

Роуз сидел, положив руки на колени, бесстрастно пережидая долгую тишину. Наконец, мужчина лет за тридцать, прилизанной внешности, сидевший рядом с хорошо одетой женщиной того же возраста, поднял руку.

«Мистер Роуз, вы постоянно побуждаете людей работать, учиться, создавать вектор своей жизни, но в вашей книге «Документы Альбигена», вы пишете, что Просветление всегда случайно.

«Да, это так. Духовный опыт невозможно предвидеть заблаговременно,» – ответил Роуз. – «Спонтанность и крайнее изумление по поводу того, что вы обрели, – вот, что подтверждает подлинность вашего опыта. Если у вас был духовный опыт, который соответствовал вашим ожиданиям, видению Иисуса или чему угодно, – вы никогда не можете быть уверенными, что не сами создали этот опыт для самоудовлетворения.»

«Но это то, о чем я и говорю,» – продолжал мужчина. – «Если Просветление, по определению, случайно, то зачем нам нужно пытаться работать ради него?»

«А у вас нет выбора,» – ответил Роуз, повысив голос. – «Вы становитесь тем, что вы делаете. Если вы ничего не делаете, вы становитесь ничем. И поэтому вы работаете. Работаете, не зная, почему вы это делаете. Даже не понимая, ради чего. Вам просто нужен ответ, при этом вы знаете, что он не придет, если предаваться вялости и отчаянию.

Это правда, что Абсолютный Ответ приходит непреднамеренно. Но всё же он является результатом работы. Работы, благодаря которой совокупность и итог вашей жизни превращается в вашу молитву об ответе. И если молитва достаточно настойчива и искрення, то, возможно, вы разовьетесь в кого-то, с кем непреднамеренность может случиться.»

«Но как я...»

«Сделав Истину вашим Богом. Живя, свидетельствуя и ища истину во всем, что делаете. Отказываясь допустить и малейшую долю неправды в вашу жизнь или философию. Потому что, если вы оправдаете даже “малую” ложь, вы сделаетесь способны утешаться ложью и оправдывать ее. Если вы не можете встретиться с малыми истинами о себе, вам никогда не стать достаточно сильным, чтобы выдержать встречу с Абсолютной Истиной. В этом случае вам ее не пережить.»

В комнате было тихо, когда Роуз сделал паузу. «Истина доброжелательна,» – заговорил он наконец. – «Если вы слабы, она держится на расстоянии. Она никогда не открывается, пока вы недостаточно сильны, чтобы овладеть ей.»

Из гущи толпы нерешительно поднялась рука.

«Что именно вы пытаетесь делать на этих вечерах?» – в голосе юноши слышались одновременно уважительность и смятение.

«Делать? На самом деле – ничего. Я просто стараюсь найти людей, чьи умы приоткрыты, и взломать их еще немного. Я уверен, что любой, у кого есть духовное послание, делает только одно, и может делать только одно: когда кто-то готов – быть рядом. Если у вас зуд идти и обращать людей, то это просто эго. В то же время, если вам что-то открылось, вы обязаны это передать, если можете.

Я знаю, что это выглядит парадоксально, но если у вас есть нечто, что, как вы полагаете, может помочь кому-то перейти на следующий уровень, то вы должны сделать себя известным. Потому что люди, ищущие следующего уровня, слепы на нем, – они не могут найти вас. Но если вы встанете на их пути, они могут столкнуться с вами в нужный момент. Вот тогда, вероятно, вы и сослужите службу.

Мне открылось. Не знаю, скольким людям открытие пришло таким же способом, что и мне, но я испытываю необходимость сделать этот способ известным. Поэтому я рисую диаграммы, создаю шум, как будто это имеет значение. Но в глубине души я знаю, что каждый должен найти свой способ.

Когда мне было за двадцать, я проклинал тьму. В каждом месте, виденном мной на пути, я, казалось, находил только лапшевешателей да барышников, даже людей с откровенно плохими наклонностями. И это заставило меня усомниться в правильности того, что пытался делать. Я начал чувствовать, что трачу лучшие годы, когда бы мог развлекаться, напиваясь, клепая кучу детишек или занимаясь чем-то еще.

Действительно, соблазн был всегда, но я отстранялся от него, надеясь все же обрести Истину. И когда я продирался на моем пути, я поклялся, что если когда-нибудь что-то найду, то постараюсь это передать, и если мне попадется кто-то, ищущий помощи, я постараюсь помочь. Таков был мой зарок.

Глядя в прошлое, я уверен, что он мог оказаться завершающей деталью паззла, которая протолкнула меня в Опыт, и я поощряю всех на пути, сделать такой же зарок. Я поощряю тех, кто со мной работает, работать с другими, – учить на пути, по мере того, как они продвигаются на нем. Я думаю, каждый в группе должен учить. Когда люди говорят мне: “но я ничего не знаю”, то я отвечаю: “чепуха”. Вы определенно что-то знаете. Что-то, что пригодится людям ступенькой ниже вас.»

«Что значит: “ступенькой ниже вас?”» – спросил кто-то.

«Все человеческие усилия и достижения имеют пирамидальную форму,» – ответил Роуз, – «включая и духовные. Например, в финансовом отношении имеется большое количество людей на нижних уровнях, и все меньше и меньше по мере подъема, пока на вершине не оказывается лишь несколько миллиардеров. То же самое и в отношении любого другого деления населения: по IQ, артистизму, атлетизму, чему угодно.

То же и с духовными уровнями. Большинство людей находится на низших уровнях, и чем выше, тем число их меньше. Иногда я описываю это как духовную лестницу, на которой ступеньки, чем ближе вы к верхушке, становятся меньше. Вам предстоит бороться за ваш подъем по ней, и с каждой ступенью вы будете оставлять позади все больше и больше людей. И это хорошо. Это правильно. Это не автоколонна, где нужно двигаться со скоростью самого медленного участника с тем, чтобы прибыть на место в одно время. Вы ответственны за вашу участь. Вы отвечаете за спасение вашей собственной души.

Во время моих лекций в университетах на меня всегда нападают возмущенные этой идеей. В наши дни повсеместное представление заключается в том, что все мы имеем право на равные доли, и что никому не позволено выдвинуться слишком далеко из толпы. Но я не верю в тот вид равенства, где все остаются у подножия пирамиды ради того, чтобы никто не чувствовал себя неудачником. Я верю в то, что нужно взобраться на пирамиду сколь возможно быстро, и помогать тем, кто хочет сделать то же самое.»

«А не оказываются ли другие помехой вашему духовному поиску?»

«Именно. Вот почему я настаиваю на том, что называю “Законом Лестницы”. Я советую людям в группе работать со своими друзьями, но при этом соблюдать этот закон.

Закон Лестницы говорит, что вам следует работать только на трех ступенях лестницы, но на всех трех одновременно. Вы учитесь у тех, кто на ступени выше, учите тех, кто на ступень ниже, и соединяете усилия с друзьями на вашей ступени. Если вы дотянетесь до второй ступени выше вас, вы не поймете, о чем говорят люди на ней. А если спуститесь на пару ступеней вниз – вас распнут.»

«Но если человек не просветлен, как он сможет учить, не сползая в очередной мираж эго?»

«Делайте, как я,» – осклабился Роуз. – «Не брейтесь, не мойтесь и носите саван.»

Посыпались смешки.

«А как насчет заработка на жизнь?» – спросил я. – «Какую работу можно выполнять при том, что быть духовным учителем или учеником?»

«Если вы искренни, это не имеет значения. Какие-то занятия оставляют больше времени для ваших собственных мыслей, чем другие, но для всех это по-разному.»

«Значит ли это, что можно иметь материальный успех, и все равно находиться на духовном пути?»

«Зависит от того, к чему вы привязаны. Если к деньгам, то – нет. Если к духовной работе, то – может быть. Но человек может иметь только одну основную привязанность в жизни. Невозможно делать всё, что желается, и при этом достичь окончательного ответа. Нельзя позволить себе запутаться в слишком многих идеях или устремлениях. Это раздробит ваше внимание и опустошит вас. Для поиска человеку нужен каждый грамм энергии, которую он может собрать. Вам предстоит пройти сквозь смерть, а это требует определенной силы.»

Я не отставал. – «То есть, тому, кто честно привержен духовной работе, денежный успех повредить не может?»

«Не должен. Если человек хочет быть успешным в духовности, он должен быть успешен на всех уровнях своей жизни. Успеха не достигают, будь то духовного или материального, им становятся. А это требует привычки к успеху, постановки вектора удачи, который может быть повернут в любом направлении.»

«Но разве материальный успех не раскармливает эго?» – кто-то задал вопрос.

«Если вы это позволяете. Фокус в том, что вы изо всех сил работаете для достижения ваших целей, пока где-то на середине пути, – если вы счастливчик – вы не поймете, что вы не делаете в жизни ничего. Что вы – просто наблюдатель вашей судьбы. После этого эго растворяется.»

«Но тогда в чем смысл что-либо делать, если всё, что вам открывается, так это то, что делать ничего не надо?» – выпалил я.

«Потому что вы никогда ничего не выясните, если ничего не делать, – вот, в чём смысл,» – резкость голоса Роуза граничила с раздражением. – «Вы превратились в людей, которые не могут и носа себе вытереть, так как думают, что их лень и несостоятельность – что-то вроде духовной отстраненности. Они думают прыгнуть через материальное, так им и не овладев, прямо в Просветление. В результате они кончают бездельничаньем как на материальном, так и на духовном планах. Вам следует расширить ваше материальное бытие до предела. Только в этом случае вам откроется, что вы не существуете, – во всяком случае, – не так, как вы думаете. Вам предстоит откормить свою голову32, перед тем как ее отсечь.»

Роуз замолчал, чтобы хлебнуть газировки, и продолжил более тихо.

«Если хотите найти Ответ, вам надлежит так или иначе создать огромный шар энергии, а этого не случится без некоторого участия эго. Вы используете эго, позволяете ему пройти дорогу. Примите мир, беритесь за проекты, практикуйте какие-то аскезы, – может, совершите одно-два чуда, если для этого проявится возможность. Удача в этих вещах даст вам уверенность и импульс – вектор, который можно будет использовать и для большей задачи. И когда открывается дверь в Абсолютное, ваш вектор – это то, что проводит вас сквозь нее. Эго само не может пройти.»

«Суть в том,» – добавил он, – «что вам не следует оставлять материальный мир, чтобы отдаться духовному поиску. Если вы искренни и у вас на пути что-то находится, то вам не потребуется от этого уходить. Оно будет забрано от вас.»

«Предполагается, это будет облегчением?» – сказал Фрэнк. Все засмеялись.

«В определенном смысле, – да,» – сказал Роуз. – «Это значит, что вы можете делать, что хотите33, при условии, что вы удерживаете ум на верном курсе.»

«Промежуточность,» – серьезно произнес Фрэнк.

«Да, промежуточность,» – кивнул Роуз. – «Пробежать между струями дождя. Если сделать свою жизнь молитвой, настоящей молитвой, когда один человек непрестанно просит одного ответа, тогда всё остальное – просто подробности.


SIX

The Farm

After the meeting that night I decided to postpone my "big decision" about getting into spiritual work and just start "getting my house in order," as Rose called it. I cleaned and organized everything I owned. I stopped drinking. I began trying to meditate. I kept a journal. I walked around the block at night. Almost immediately I felt better, or at least better about myself. Besides a boost in energy and confidence, I discovered that the more control I had over small things, the less nervous I was about my life in general. I even started getting insights into situations and human behavior I'd previously thought were hopeless or inexplicable. In short, the small things were beginning to prove themselves in my life, and I began to look forward to Rose’s next visit with great enthusiasm.

Again, however, several weeks passed without Rose showing up at a meeting. One night while Augie and I were putting up meeting posters around campus I asked him when Rose might be back.

"Hard to say. He’s holed up at the farm writing a new book. He may not come out for awhile."

"The meetings are nothing without him," I said. "I feel like I need to see him."

Augie held a poster up to a telephone pole and slammed the staple hammer into it twice. "The road goes two ways, you know," he said.

"That almost sounds profound," I laughed.

"Yeah, well. I stole it from Mister Rose. He sometimes goes around asking people, ‘What do you know for sure?’ just to see what they’ll say. People in the group mostly, but friends and neighbors, too. He told me once that with all the college kids and intellectuals he’s asked, the only person who ever gave him a decent answer was an uneducated hillbilly farmer. When Rose asked him, ‘What do you know for sure?’ the farmer said, ‘The road goes two ways, and it ends in the marble orchard.’ Rose loves that story. He still calls graveyards marble orchards."

"Can people just drop by the farm to visit him?"

"It’s better to call first. He’s not always there."

"I’d feel funny calling him."

"All the more reason to do it."

"I don’t know. Do you have his number on you?"

"Tell you what. I’m going down there on Friday to drive him to a lecture he’s giving at Ohio State. You can come along if you want."

That sounded perfect and we made the arrangements. We were both in high spirits that night and we joked and laughed as we finished the posters. When Augie picked me up a few days later, however, he seemed agitated and his conversation was curt, much like it was the day he picked me up to go to Benwood. I waited for him to loosen up, but the longer we rode the more irritated he became. I sensed his displeasure was somehow connected with his feelings about the farm. I brought up the subject a couple of times, but he didn't respond and I didn't push it.

We took the same exit off the interstate as before but instead of proceeding straight up the hill we made a quick left at the traffic light and headed away from town. Augie's mood grew increasingly sour with the changing scenery and I realized that he just didn't like being in the country. He maintained a steady monologue of complaint about everything we passed. To him, the rocky trout stream that hugged the road was just another inconvenience, a flood hazard every spring. The winding, unpredictable roads concealed a drunken hillbilly in a pick-up truck around each bend. He pointed out every shack, every junker, every beached school bus and overgrown outhouse as if they vindicated his displeasure and sour mood. I gradually tuned him out.

The road grew narrower and more bumpy until the pavement disappeared entirely, giving way to a rutted dirt roadway that wound its way up a steep, rocky mountainside. The road made a ninety-degree turn at the peak of the ridge, opening up a spectacular view of the river and valley below. Augie had sunk into complete silence, so I knew we must be getting close. A little farther up the road we came to a collection of rustic farm buildings and Augie pulled into a dirt parking area nearby. There were two other vehicles parked there.

"Looks like Rose is here, all right," Augie said. "That’s his car--the black Olds."

I looked around at the surroundings. Remembering Rose's house in Benwood, I had prepared myself for something less than a picture-postcard hideaway. Even so, I was stunned and disappointed.

The small, unassuming farmhouse was strictly functional and badly in need of paint. A foreboding, seven-foot high fence of sharpened locust logs ran along the road in front of the house, giving the effect of a stockade or fortification. Several small sheds built from cast-off lumber and painted an unusual shade of green surrounded the house, and an old blue school bus sat rusting in the weeds a few yards from where we pulled in. Augie kept the motor running.

"You coming in?" I asked hopefully.

"Like to, but I'm running late. I’ve got to pick up some stuff in town. Tell Mister Rose I’ll be back out in a few hours."

I got out and watched his white van bump and rattle down the dirt road until it was out of sight, leaving me standing alone in an almost eerie silence. I looked around. Besides the house and outbuildings there were several barns of various sizes and a rusty house trailer. After a minute or so I headed for the house and knocked on the front door. No one came. After another try I walked around to the back porch. There was a screen door, but the interior door was open to the kitchen. I peered inside.

"Anybody home?" No answer. I walked out of the yard again and looked around at the farm. The place seemed deserted, but I could hear the braying of a goat coming from the hillside across the road from the house. There were other barns and outbuildings on the hill that looked like they were part of the Rose farm, so for lack of anything better to do I headed in that direction.

Eventually, I found the source of the braying. Near the edge of a clearing a man was struggling to free a goat from some kind of entanglement. As I approached I could see that the goat, apparently staked out to graze, had managed to wind her chain around a small sapling until only a few links separated her from strangulation. As the man struggled to free her the goat did everything she could to stay tangled. I watched for a minute as he tried to pull the goat in the opposite direction of her entanglement. The goat sat down. Using all his strength the man got the goat to her feet and tried to chase her around the tree. The goat put her horns against his knees and stood firm.

"Can I help?" I asked as I cautiously approached.

"Yeah, hold her collar," he said, as if he'd known I was there all along.

He was in his late twenties, tall and wiry, with reddish hair and a certain frenetic look about him, as if he was running twice as fast on the inside as he was on the outside. His clothes had dirt crusted on them, and the butt of a pistol protruded from the back pocket of his jeans.

"Augie said he was dropping somebody off here today," he said.

"Yeah. I'm Dave."

He glanced up at me for a moment. "Larry," he said, not offering his hand. Then he gestured towards the goat with his chin. I gingerly took hold of what looked like a dog collar. The goat's hair was rough, hot, and uncomfortable to the touch.

Larry glanced at my tentative grip and shook his head. "You better hold her tighter than that or we’ll be chasing her all over the farm."

I grabbed the collar with both hands and held on while Larry unhooked the chain. Amazingly, the goat stood passively in my grasp as Larry unwound the chain from the sapling. Then, forcefully and unexpectedly, Larry took hold of the goat's collar and started pulling her away from the tree. The goat bellowed loudly as he dragged her about twenty feet away then reattached the chain to her collar.

"There's a couple more in the same mess," he said. I followed him to the next entangled goat and we repeated the procedure.

"They're mad because they're staked out, and this is their way of getting even," he said as he unwound the chain from a tree stump.

"How come they're not running free?"

"They been getting into the cornfields. They're the dumbest animals in the world until it comes to finding a hole in the fence. Then they turn into goddamn geniuses."

"Cornfields? What else do you grow on this farm?"

"They’re not our fields. They belong to the Krishnas’."

We began untangling a third goat.

"Krishnas? Hare Krishnas?"

"Yep." He gave the goat a gratuitous yank. "They've got us surrounded."

I looked around. All I saw were trees and what to me looked like wilderness. I could see that Larry was getting a kick out of my confusion.

"Hundreds of them. Thousands of acres. Rose's farm is the only piece of land on this ridge they don't own." He gave me an ominous grin. "And they want this land bad."

We finished untangling the last goat then stood for a moment in silence. I looked into the dense forest that covered the hillsides in all directions, and tried to envision hundreds of orange-robed devotees pressing in on us. It was too incongruous. I couldn't bring forth the image even in imagination.

"Well, are they friendly at least? Spiritual brothers of sorts?" I said.

Larry patted the pistol in his back pocket. "I don't carry this for squirrels."

It was an unexpected answer. "A gun? Because of some Hare Krishna's?"

"This bunch around here is a little different."

As if to punctuate our conversation, a rifle shot suddenly rang out. I flinched and involuntarily ducked even though it was obvious the shot was not in our immediate vicinity. Larry got a big laugh out of it.

"That’s just Phil. Raccoons have been getting into the garden."

"Thought for sure it sounded like a Krishna rifle," I joked nervously. Larry looked at me quizzically as if trying to decide if I was serious.

"Is Mister Rose around?" I said.

"Yeah. Down at the spring, I think." He pointed vaguely in the direction of the house. There’s a path on the other side of the house. Just follow it."

"Thanks." I walked back down the hillside. When I got to the rear of the house I noticed someone kneeling by the garden fence with a rifle slung over his shoulder.

"Hello," I yelled from a safe distance. "Anybody home?"

A young man with a thin face looked up.

"Just me," he said, then bent back to his work. As I approached I saw he was skinning a raccoon. It was my first exposure to the insides of an animal.

"You must be Phil," I said.

"One shot, forty yards," he said, pointing to the wound with the tip of his knife.

"What are you going to do with him?"

"Hang the hide on the fence. I’ve been reading where it'll keep the other raccoons out of the garden."

As he spoke he slid his knife under one edge of the skin and started peeling. I felt suddenly queasy and turned away, pretending to take in more of the surroundings.

"Mister Rose around?"

Phil looked me over before answering, as if uncertain about my capacity for tramping around the farm. Finally he pointed to an overgrown path leading away from the garden towards some woods.

"Yeah, down that way, at the spring. You’ll see him."

As I started out he called after me. "Watch out for snakes," he said with a laugh.

The path took me through an old pasture that separated the house from the woods. It was overgrown with saplings and prickly weeds that seemed to get more dense as I neared the trees. At the edge of the field was a wire fence strung between crooked locust posts, and a wooden gate made of discarded pallets. On the other side of the gate the path widened into what appeared to be an old logging road that went deep into the woods. I walked a few yards and heard the sound of running water coming from the other side of a steep embankment. I looked over the edge and saw the spring, flowing through a steel pipe that protruded from a somewhat lopsided cement bunker. A steady stream of clear water poured from the pipe into an old porcelain bathtub fringed with algae. Bars of soap and shampoo bottles were lined up on cinder blocks next to the tub, and several frayed towels hung on nearby branches. Mister Rose, however, was nowhere around.

I was hot and sweaty, probably more from nervousness than from my short walk, so I climbed down to the spring and stuck my head into the overflowing tub without first testing the water. My heart nearly stopped. I would never have believed water could be that cold without becoming ice.

I hurriedly dried my hair on one of the towels then climbed back up the embankment and continued down the logging road, which became increasingly narrow until it was little more than a deer run. When it finally disappeared I sat down on the edge of a steep hillside and stared at the valley below.

A break in the trees provided me a clear view of a beautiful, sprawling farm that occupied the whole valley. A wide creek wound through flat green fields where herds of black and white cattle grazed in the afternoon sun. With its large, freshly painted buildings, contented livestock, lush pastures and well-maintained fences, the neighbor's farm in the valley represented everything the Rose farm was not. Suddenly, I understood Augie's aversion to this place. Like Rose’s house, his car, his clothes--like everything that surrounded him--Rose's farm was stark, austere, comfortless.

Suddenly, there was a voice not ten feet behind me.

"Well, if it isn’t little Davie."

I was so startled I literally jumped straight to my feet from a sitting position. "Mister Rose," I stammered, my heart pounding. "I didn’t hear you."

"I thought I’d see how close I could get without you coming out of your coma," he said.

"Larry said you were at the spring. I came down looking for you."

"Yeah, the spring house always needs repairing," he said with a wide grin. "Augie built it." We both laughed and I began to feel more comfortable. We made small talk for a few minutes, then he started walking deeper into the woods. I fell in step beside him. As we walked he spoke about the land. He told me when the logging road was cut, how far his property extended in each direction, and where to look if I wanted to see deer. We skirted the edge of a steep ridge then descended a gradual slope and crossed a small stream. On the other side was a large clearing. As we emerged from the trees I noticed quite a few junked cars and trucks rusting in the weeds.

"This here’s the racetrack," Rose said.

I laughed at what I assumed was a euphemism for the farm junkyard, but he continued to explain.

"I had a deal with a few guys awhile back to have a racetrack built here on my land. This is as far as it got before things went sour."

As I looked around I saw that there was a distinct oval track around the perimeter of the field where the weeds were shorter and no saplings had yet grown back.

"In exchange for using my land I had the rights to all the concessions in the place. It would’ve been noisy on race days, but I was always looking for ways to support the family."

We continued our walk, eventually crossing the dirt road and climbing the hill towards where Larry and I had freed the goats. We picked up another logging road that wound through more dense woods, and as we walked Rose talked about everything we passed--the goats, the gates that needed repair, the budding plants and trees.

"This here looks like moss, but it’s actually patches of tiny evergreens," he said, bending to stroke a ground-hugging plant.

"I’m glad to get a chance to talk to you today, Mister Rose," I said. "Some things have been on my mind."

"Yeah?"

"It’s nothing I can put my finger on, really. I guess I’m just confused about what I should be doing. I don't know how a person on a spiritual path should act."

"One of the worst egos you can have is to get on a spiritual path and think you’re a spiritual person. A person on a true spiritual path never knows how to act. He just acts. That's the reason I don't act the way people think a spiritual person should. They'd try to copy me, and when they got so's they could imitate my actions they'd think they were spiritual." Then he laughed. "They try it anyway, but I keep 'em guessing."

"I guess the main thing that’s bothering me," I said, "is whether to come to the Intensive this summer." Periodically, Rose held "Intensives" at the farm, and the one planned for that summer was the talk of the group--a chance to live and work with him every day, not just once or twice a month at meetings. Everyone, it seemed, was going but me.

"My problem is that I have to earn enough money this summer to pay for law school in the fall. I don’t see how I can do both."

"Well, sometimes it does seem like everything's working against you, that's true." Rose spoke reflectively, almost to himself. "Back when I was in my late twenties, for instance, I couldn't get anything to go right. All the time and effort I'd put into the search, and I had nothing to show for it. Instead of rewarding me for what I thought was a spiritual lifestyle, God seemed to be punishing me. Other people had money, security, families, and all I had was a bald head and rotten teeth."

I didn’t catch the meaning of his example. "I mean, I wonder whether going to law school is such a good idea after all," I said. "It seems like a law career is incompatible with spiritual work."

"Stick with it," he said firmly. "We need one honest lawyer in the world. Besides, you're not cut out to be a wood-chopping monk. That's not your path."

I was both intrigued and unsettled by the certainty in his voice.

"Maybe I'm fooling myself, Mister Rose, but I feel like I want to find some answers. Maybe not as badly as you did, but badly enough that I don't want a career to get in the way."

"You don't know what might get in the way and what might cause a breakthrough. You never know what a person's destiny is, or how that destiny might play out. Like when I wanted to get married. If I'd have found a wife when I was looking for one, I feel certain I never would have had my Experience.

"A couple years afterwards, though, I ran into a woman who needed a husband. She was pregnant and the baby's father wouldn't marry her. I said I would, so we got married. Funny thing is, I'd seen this woman in a dream, years before. In the dream she was walking down the road towards my farmhouse in a red dress. I didn't know her--never seen her before--but when I woke up I said to myself, 'That's the woman I'm going to marry.' Incidentally, when I met her later, she had on the same red dress from the dream."

He talked for a few more minutes about dreams, and speculated about their source and the validity of the information that came through them. I felt he wasn’t answering my questions, or if he was, I was missing his point.

"I guess what I want to know is, do you think I should come to the farm for the Intensive and not worry about work and school?"

"There is no way to predict the interweavings of destiny. You do what you feel is right then accept the consequences. My father shot and killed a man because he thought it was the right thing to do. In a strange way, this may have been a contributing factor to my spiritual vector and my eventual Experience."

"Your father killed a man?"

"A man named William Porter. Killed him because he pushed my mother off the sidewalk. He didn't kill him because he was angry, or to prove he was a tough guy. He did it because his wife was pregnant, and he believed that a man has an obligation to protect his family.

"He didn’t even try to get away with it. Walked straight to the police station and turned himself in. The prosecutor wanted to make an example of him, but the jury only convicted him of second degree murder. He was sentenced to nine years. The day after he was sentenced, my mother went to Charleston and camped out on the governor's steps. Literally camped out there, day and night, refusing to leave until the governor gave my father a pardon. She was pregnant with me at the time and it was the middle of winter, but she wouldn't budge. She stayed on those steps for two and a half months in the cold and snow and was prepared to die there if she had to. Eventually they caved in. The governor didn't want a frozen pregnant woman on his hands. I've still got a copy of that pardon around somewhere.

"Later in his life my father sometimes said that each of his sons reflected the mood of our mother as she carried us--and all four of us were different. A lot of the mountain people around here believe this--that a child’s character is formed in the womb. I believe it, too, to a certain extent. In my case, I believe I was marked by two things: the fact that my mother was forced by circumstances to be celibate while she carried me, and the iron determination she had as she sat on those steps in the snow."

6

ФЕРМА

После того вечера я решил отложить «большое решение» – вовлекаться ли мне в духовную работу или нет, – и просто начал «приводить дом в порядок», как назвал это Роуз. Я прояснил и упорядочил всё, что у меня было. Я перестал выпивать. Начал пытаться медитировать. Завёл дневник. Ежевечерне обходил вокруг квартала. Почти незамедлительно я почувствовал себя лучше, или, по крайней мере, улучшил своё мнение о себе. Помимо повышения энергии и уверенности, я открыл, что, чем больше получал контроля над чем-то малым, тем меньше беспокойства у меня было в отношении моей жизни в целом. У меня даже стали происходить прозрения в такие ситуации и человеческое поведение, которые я прежде считал неисправимыми или необъяснимыми. Вскоре моя жизнь начала мало-помалу исправляться сама собой, и я с большим энтузиазмом дожидался следующего визита Роуза.

Однако без него опять прошло несколько еженедельных встреч. Как-то вечером мы с Оги расклеивали по кампусу приглашения на собрания и я поинтересовался, когда же Роуз сможет приехать.

«Трудно сказать. Он заперся на ферме и пишет новую книгу. Пока не может выбраться.»

«Без него собрания – ничто,» – сказал я, – «чувствую, что мне нужно его видеть.»

Оги приложил приглашение к телефонному столбу и пару раз стукнул по нему скрепочным молотком. «Знаешь, дорога идет в двух направлениях,» – сказал он.

«Глубоко сказано,» – рассмеялся я.

«Ага. Я это у мистера Роуза стащил. Иногда он всем задаёт вопрос: “что вы знаете наверняка?” и смотрит, что ответят. В основном, членам группы, но также и друзьям или соседям. И вот он говорит, что при всех тех университетских студентах и интеллектуалах, с кем он общался, стоящий ответ дал только один человек – необразованный фермер. На вопрос «что вы знаете наверняка?», он ответил: «дорога идет в двух направлениях и она заканчивается в мраморном саду.» Роуз обожает эту историю. С тех пор кладбища он называет мраморными садами.

«Можно ли просто нагрянуть на ферму, чтобы встретиться с ним?»

«Сначала лучше позвонить. Он не всегда на месте.»

«Мне как-то неудобно звонить ему.»

«Тем больше причин сделать это.»

«Не знаю. У тебя есть с собой его номер?»

«Вот что. Я собираюсь туда в пятницу, чтобы отвезти его на лекцию в Огайо. Если хочешь, можем поехать вместе.»

Это было заманчиво и мы договорились о встрече. Тем вечером мы оба были в приподнятом настроении и, покончив с приглашениями, шутили и хохотали. Однако, через несколько дней, когда Оги подобрал меня, он выглядел обеспокоенным и был немногословен, – таким же как и когда вёз меня в Бенвуд. Я всё ждал, что он расслабится, но, чем дольше мы ехали, тем раздражённей он становился. Я почувствовал, что его недовольство было каким-то образом связано с его восприятием фермы. Пару раз я затронул эту тему, но он не ответил, а я не настаивал.

Мы съехали с автомагистрали там же, где и раньше, но вместо подъема на холм, свернули тут же на светофоре влево и направились прочь из города. Со сменой пейзажа настроение у Оги испортилось еще сильнее, и я понял, что он попросту не любит сельскую местность. Что бы мы ни проезжали, он неуклонно выражал своё недовольство этим. С его точки зрения, горная речка с форелью, вившаяся вдоль дороги, являла собой очередной источник проблем из-за весенних паводков, а каждый поворот извилистых, непредсказуемых дорог мог скрывать пикап с пьяной деревенщиной за рулем. Он не пропускал ни одной хибары, ржавой машины, списанного школьного автобуса или заросшего сарая, если они подкрепляли его недовольство и скверное настроение. Постепенно я перестал обращать на него внимание.

Дорога стала уже и ухабистей, а дальше покрытие и вовсе пропало, уступив место колеям грунтовки, выбитым в каменистом склоне горы. Прямо на хребте дорога поворачивала под прямым углом, открывая захватывающий вид на реку и долину внизу. Оги погрузился в совершенное молчание, из чего я понял, что мы подъезжаем. Проехав еще немного, мы оказались в окружении фермерских домов и Оги вывернул на земляную стоянку поблизости. Там стояли ещё две машины.

«Похоже, всё в порядке, – Роуз здесь,» – сказал Оги, – «вон его машина – черный олдсмобиль.»

Я оглядел окрестности. Помня дом Роуза в Бенвуде, я, разумеется, не ждал увидеть какой-то открыточный уединенный особняк, но даже при этом я был огорошен и разочарован.

Непритязательный фермерский домик служил исключительно практическим потребностям и отчаянно нуждался в покраске. Семифутовый забор из заостренных бревен, от которого веяло мрачным предзнаменованием, шёл вдоль дороги, закрывая дом, отчего всё вместе было похоже на острог или крепость. Несколько сарайчиков из бросового пиломатериала, покрашенных в зеленый странного оттенка, окружали дом, старый голубой школьный автобус ржавел в сорняках в нескольких ярдах от места, где мы остановились. Оги не глушил мотора.

«Идёшь?» – с надеждой спросил я.

«Хотел бы, да опаздываю. Мне надо кое-что забрать в городе. Скажи мистеру Роузу, я буду через несколько часов.»

Я вылез и смотрел как белый микроавтобус прыгал и дребезжал на грунтовке, пока не исчез, оставив меня одного посреди напряженной тишины. Я огляделся. Рядом с домом и хозпостройками находились несколько амбаров разных размеров и ржавый трейлер. Постояв с минуту, я направился к дому и постучал в фасадную дверь. Никого. После второй попытки я пошел на заднюю террасу. Там была сеточная дверь, а дверь за ней была открыта и вела на кухню. Я всмотрелся внутрь.

«Есть кто-нибудь?» Тишина. Я вышел со двора и осмотрел ферму. Место выглядело заброшенным, но со стороны склона из-за дороги доносилось меканье козы. На возвышенности виднелись еще амбары и постройки, относившиеся, похоже, к ферме Роуза, так что, за неимением лучшего варианта, я направился туда.

В итоге я прояснил источник меканья. Близ края пашни, какой-то человек старался высвободить запутавшуюся козу. По мере приближения стало ясно, что коза, очевидно, привязанная пастись, умудрилась обвить свою цепь вокруг деревца, так что от удушения ее отделяли только несколько звеньев. Пока человек пытался ее освободить, она делала всё, чтобы остаться запутанной. С минуту я наблюдал за его попытками сдвинуть козу в нужном направлении. Но коза уселась. Изо всех сил напрягаясь, человек поставил ее на ноги и попытался погнать вокруг дерева. Коза повернула к его коленям рога и стояла насмерть.

«Помочь?» – спросил я, тихо приблизившись.

«Да, подержи ей ошейник,» – отвечал он, как будто с самого начала знал, что я здесь.

Он был лет двадцати восьми, высокий и жилистый, с рыжеватыми волосами и выглядел так исступленно, словно внутри себя двигался раза в два быстрей, чем это делал снаружи. Его одежда была выпачкана в засохшей грязи, из заднего кармана джинсов торчала рукоятка пистолета.

«Оги говорил, что он сегодня забросит кого-то,» – сказал он.

«Верно. Я – Дэйв.»

Он быстро взглянул на меня. «Лари,» – бросил он, не протягивая руки. Затем указал подбородком на козу. Я осторожно взялся за ошейник, выглядевший как собачий. Шерсть козы была шершавой, горячей и неприятной на ощупь.

Лари увидел мою нерешительную хватку и мотнул головой. – «Лучше возьми покрепче, иначе мы будем гоняться за ней по всей ферме.»

Я ухватил ошейник обеими руками и Лари отцепил цепь. Поразительно, но, пока Лари отматывал с деревца цепь, коза стояла под моими руками безучастно. Потом он с внезапной силой схватился за ошейник и стал оттаскивать козу от дерева. Под ее громкий визг он оттащил ее футов на двадцать и наконец пристегнул цепь к ошейнику.

«Есть ещё парочка в такой же напасти,» – сказал он и я пошел за ним к другой запутавшейся козе, где мы повторили ту же процедуру.

«Они бесятся оттого, что привязаны, и это их способ мести,» – сказал он, снимая цепь со ствола сломанного дерева.

«Почему бы им не бегать на свободе?»

«Они лезут на кукурузные поля. Это самые тупые животные в мире, пока дело не доходит до поиска дыры в заборе, а вот тут уж они превращаются в чертовых гениев.»

«Кукурузные поля? А что ещё вы выращиваете на ферме?»

«Поля не наши. Кришнаитов.»

Мы занялись третьей козой.

«Кришнаитов? Это которые “Харе Кришна”?»

«Угу,» – тут он беспричинно дернул козу. – «Они окружили нас.»

Я посмотрел кругом, но ничего кроме деревьев не увидел, окрестности выглядели как первозданная земля. От меня не ускользнуло, что Лари наслаждается моим недоумением.

«Их сотни. Тысячи акров. Ферма Роуза – единственный кусок земли на хребте, который им не принадлежит,» – посмотрел он на меня со зловещей ухмылкой. – «И им ужасно хочется его заполучить.»

Мы закончили распутывать последнюю козу и какое-то время постояли в молчании. Я разглядывал густой лес, покрывавший склоны во всех направлениях, и старался представить сотни преданных в оранжевых одеждах, толпящихся кругом нас. Это было настолько нелепо, что этой картины я не смог даже вообразить.

«Ладно, а они хоть дружественны? Вроде духовных братьев?» – сказал я.

Лари похлопал по пистолету в заднем кармане. – «Он у меня не для белок.»

Это было неожиданно. – «Что? Пистолет из-за кришнаитов?»

«Здесь эта компания немного другая.»

Словно чтобы поставить точку в нашем разговоре, грянул ружейный выстрел. Я вздрогнул и непроизвольно пригнулся, хотя выстрелили явно не по-близости. Лари захохотал над этим.

«Это Фил. Еноты залезли в сад.»

«А я подумал, это ружьё Кришны,» – нервно пошутил я. Лари насмешливо посмотрел на меня, видно, гадая, не говорю ли я всерьёз.

«Мистер Роуз где-то здесь?» – спросил я.

«Здесь. Внизу у ручья, я думаю.» – Он неопределенно махнул в сторону дома. – «С той стороны дома есть тропка. Просто иди по ней.»

«Спасибо.»

Я пошел вниз по склону. Когда я достиг задней части дома, то заметил человека, стоявшего на коленях у садового забора. На плече у него висела винтовка.

«Привет!» – крикнул я с безопасного расстояния. – «Кто-нибудь дома?»

Юноша поднял худое лицо.

«Только я,» – ответил он и вернулся к своему занятию. Подойдя ближе я увидел, что он освежёвывает енота. Я впервые лицезрел внутренности животного.

«Ты, наверно, Фил,» – сказал я.

«Одним выстрелом с сорока ярдов,» – произнес он, указывая на ранку кончиком ножа.

«Что ты будешь с ним делать?»

«Шкурку повешу на забор. Я читал, что это удержит подальше от сада других енотов.»

Говоря, он подсунул нож под край кожи и стал подрезать ее. Мне вдруг стало тошно и я отвернулся, притворяясь, что хочу рассмотреть окрестности.

«Мистер Роуз неподалеку?»

Перед тем как ответить, Фил оглядел меня, как будто сомневался в моей способности передвигаться по ферме. Наконец он показал на протоптанную тропу, ведшую из сада в сторону рощи.

«Да, по этой тропе к ручью. Ты его увидишь.»

Я было двинулся, но он меня окликнул. «Смотри за змеями,» – сказал он со смешком.

Тропа шла через старое пастбище, отделявшее дом от рощи. Оно заросло древесными побегами и колючими сорняками, которые делались всё гуще по мере приближения к деревьям. По краю поля шла проволочная ограда, натянутая между корявыми столбами, и возвышались ворота, сделанные из негодных деревянных поддонов. По ту сторону ворот тропа расширялась в то, что оказалось старой лесозаготовочной дорогой, уходившей вглубь рощи. Я прошел несколько ярдов и услышал звук бегущей воды, доносившийся из-за крутого вала. Я заглянул через край и увидел воду, бежавшую из стальной трубы, которая торчала из кривобокой цементной тумбы. Сильная чистая струя хлестала в старую фарфоровую ванну, отороченную водорослями. Куски мыла и бутылки с шампунем располагались наготове на круглых колодах возле лохани, несколько истертых полотенец были развешаны тут же на ветках. Мистера Роуза, однако, видно не было.

Мне стало жарко, я вспотел, – вероятно, более от волнения, чем от короткой прогулки. Я спустился к источнику и, не пробуя воды, окунул голову в переполненную ванну. У меня едва не остановилось сердце: никогда бы не поверил, что вода может быть настолько холодной, не превращаясь в лед.

Я поспешно вытер голову одним из полотенец, взобрался обратно на бруствер и пошел дальше вниз по дороге, делавшейся все уже, пока не превратилась в оленью тропу. Когда она в конце-концов исчезла, я сел на выступ на крутом склоне и принялся разглядывать долину внизу.

Просвет между деревьями открывал ясный вид на красивую ферму, далеко раскинувшуюся по всей долине. Широкий ручей рассекал зеленые поля, где под полуденным солнцем паслись черно-белые стада. Большие, свежеокрашенные строения, полные живности, сочные пастбища и аккуратные загороди – все в соседской ферме являло полную противоположность ферме Роуза. Внезапно мне стала понятной неприязнь Оги к этому месту. Ферма Роуза, как и его дом, машина, одежда – как, всё что его окружало, – была аскетически убогой и неуютной.

Вдруг за моей спиной метрах в трех раздался голос. – «Неужто это маленький Дэйви?»

От испуга я буквально подпрыгнул из сидячего положения на ноги. «Мистер Роуз,» – произнес я заикаясь, моё сердце колотилось, – «я вас не услышал.»

«А я хотел увидеть, как близко смогу подобраться, не выводя тебя из комы,» – сказал он.

«Лари сказал, что вы у источника, и я спустился, ища вас.»

«Да, горловина всё время требует ремонта,» – сказал он широко улыбаясь, – «Оги её обустраивал.» Мы оба рассмеялись и я почувствовал себя лучше. Несколько минут мы говорили, а затем Роуз направился в рощу. Я шагал рядом с ним. Пока мы шли, он рассказал об участке, о том, как давно была сделана просека, куда доходит его земля в каждом направлении, и где можно, если захочется, повстречать оленя. Мы обогнули оконечность крутого хребта, спустились по пологому склону и перешли через маленький ручей. На другой его стороне была большая пустошь. Когда мы вышли из окружения деревьев, я увидел несколько старых легковушек и грузовиков, ржавевших в сорняках.

«Это вот гоночный трек,» – сказал Роуз.

Я рассмеялся, так как расценил его слова как эвфмеизм для деревенской свалки, но он продолжал.

«Не так давно одни ребята договорились со мной построить тут трек. Это вот, что они успели сделать до того, как их дела пошли под гору.»

Осмотревшись, я заметил явственный след, окольцовывавший пустырь по овальному периметру, – в том месте сорняки росли ниже и не было древесных побегов.

«В обмен за использование моей земли, я получал все права на продажу билетов. В дни гонок тут было бы шумно, но я всё время искал способы обеспечить семью.»

Мы продолжили наш путь и в конце-концов пересекли грунтовую дорогу и стали подниматься на холм в направлении того места, где мы с Лари высвобождали коз. Мы избрали другую, пробитую в густой чаще, просеку и, пока шли, Роуз рассказывал об всём, мимо чего мы проходили, – козах, воротах, требующих починки, деревьях, готовящихся распуститься, и небольших растениях.

«Вот это выглядит как мох, но на самом деле это скопления крошечных вечнозеленых,» – сказал он, наклонившись погладить распластанное по земле растение.

«Мистер Роуз, я рад, что у меня сегодня есть случай поговорить с вами,» – сказал я. – «Кое-что произошло с моим умом.»

«Да ну?»

«В-общем, ничего такого, на что я мог бы чётко указать. Скорее всего, я просто в тупике насчет того, что мне нужно делать.»

«Один из худших вариантов эго, какой только может быть, – встать на духовный путь и думать о себе, как о духовном человеке. Но человек на истинном духовном пути никогда не знает, как действовать. Он просто действует. По этой причине я не делаю того, что, как люди думают, духовному человеку свойственно делать. Они постарались бы меня скопировать, и, научившись меня повторять, решили бы, что теперь они духовны.» – Он рассмеялся. – «Они всё равно пытаются, но я таких раскусываю.»

«Мне кажется, для меня сейчас главный вопрос,» – сказал я, – «стоит ли мне идти на интенсив летом.» Время от времени Роуз устраивал на ферме «интенсивы», и тот, который планировался на это лето, был предметом обсуждений в группе. Он являлся возможностью жить и работать с Роузом каждый день, а не только один или два раза в месяц на встречах. На него, казалось, собирались все, кроме меня.

«Моя проблема в том, что летом мне нужно заработать денег, чтобы заплатить за обучение в университете осенью. Не пойму, как это совместить.»

«Ну, иногда кажется, что всё против нас, это правда,» – проговорил Роуз задумчиво, как будто сам себе. – «К примеру, когда мне было под тридцать, у меня всё валилось из рук. Всё время и все усилия я положил на поиск, но так ничего и не достиг. Вместо того, чтобы наградить за мою, как я думал, духовную жизнь, Бог, казалось, карал меня. У других людей были деньги, уверенность, семьи, а всё, что имел я, было – лысая голова да гнилые зубы.»

Смысл его примера до меня не дошел. «Я хочу сказать, что сомневаюсь теперь, стоит ли мне вообще учиться на юридическом,» – сказал я. – «Мне кажется, что карьера законника несовместима с духовной работой.»

«Оставайся там,» – твёрдо сказал он. – «В мире нужен хотя бы один честный адвокат. И кроме того, ты не создан быть монахом, колющим дрова. Это не твой путь.»

Я был одновременно заинтригован и смущен уверенностью, прозвучавшей в его голосе.

«Может быть я обманываю себя, мистер Роуз, но я чувствую, что хочу найти какие-то ответы. Может быть, не так сильно как вы, но достаточно, чтобы не хотеть препятствий от карьеры.»

«Ты не знаешь, что может воспрепятствовать, а что послужить прорыву. Никогда неизвестно, какая ждёт человека судьба, или как повернет его жизненный путь. Вот, как я хотел жениться. Если б я нашел жену, когда её искал, то – совершенно уверен – со мной не случился бы Опыт. Но спустя пару лет я соединился с женщиной, которой нужен был муж. Она была беременна, отец ребенка жениться не собирался. Я сказал, что согласен, и мы поженились. Забавно то, что за год до того я увидел эту женщину во сне. Она шла в красном платье по дороге к моей ферме. Я не знал, кто она, и никогда не видел до этого, но после пробуждения я сказал себе: “это женщина, на которой я женюсь”. Кстати, когда я потом ее встретил, она была одета в то самое красное платье из сна.»

Он ещё несколько минут говорил о снах и рассуждал об их источнике, а также о достоверности получаемой из них информации. Мне же казалось, что он не дал ответа на мой вопрос, либо я не уловил его.

«Похоже, вот, что я хочу знать: как вы думаете – надо ли мне приехать на ферму на Интенсив и не беспокоиться о работе и учёбе?»

«Нет способа предугадать хитросплетения судьбы. Делай то, что ты чувствуешь правильным, и потом принимай последствия. Мой отец застрелил насмерть человека, потому что был уверен, что это правильно. И причудливым образом это, возможно, оказалось позитивным фактором для моего духовного вектора и итогового Опыта.»

«Ваш отец убил человека?»

«Человека по имени Вильям Портер. Убил, из-за того, что тот столкнул мою мать с тротуара. И не потому, что был в гневе, или хотел доказать, что он крутой парень. Он это сделал, потому что его жена была беременна, а он считал, что мужчина обязан защищать свою семью.

Он даже не пытался бежать. Пошел прямо в полицию и сдался. Обвинитель постарался сделать из него монстра, но присяжные признали его только убийцей второй степени. Ему дали девять лет. На следующий день моя мать отправилась в Чарльстон и поселилась на крыльце у губернатора. Буквально поселилась, – днюя и ночуя там и отказываясь уйти, пока губернатор не даст отцу помилование. Она была беременна мной, была середина зимы, но её невозможно было сдвинуть с места. Она простояла на лестнице два с половиной месяца на морозе, в снегу, и была готова умереть, если придется. В конце-концов они сдались. Губернатору не нужна была беременная женщина, замёрзшая у него на руках. У меня до сих пор где-то есть копия этого помилования.

Позже мой отец говаривал, что в каждом из его сыновей отразился тот настрой матери, в котором она была, когда его носила, – из нас все четверо были разными. Здесь многие горцы в это верят, – что характер ребенка формируется в утробе. До определенной степени я тоже так считаю. В моём случае, я верю, что на мне сказались две вещи: то, что по стечению обстоятельств моя мать, будучи беременной мной, не знала соитий, и вторая – её железная решимость, которая у неё была на крыльце в ту зиму.»


SEVEN

After the Absolute

When Rose and I arrived back at the farmhouse Augie’s van was there, along with an orange Volkswagen. Augie and four guys I didn't know were standing around the parking area. Rose asked Augie if he’d picked up everything he was supposed to for the lecture and they discussed the details. As it turns out Augie had forgotten something. Rose became irritated and we all gave him plenty of room as he transferred a couple of boxes of books from the Volkswagen into the van. When Rose got into the van himself, everyone opted for the other car except Augie and me.

"Let's go," Rose said impatiently.

Rose sat in a lawn chair in the passenger seat area, while I searched through the rubble in the back for a place to sit. Rose watched me struggle with the clutter.

"Christ, Augie. Why the hell didn't you clear some of this junk out of here?" he grumbled. "We might've needed to take more people."

Augie offered a weak explanation, which Rose summarily dismissed.

"Augie's the kind of guy who'd throw people out of a lifeboat to make sure he had room to stretch out," Rose said, turning to me without smiling. "It don't occur to him people might need a spot to sit in his van."

I arranged some carpet foam into a fairly stable seat for myself and was glad to be in the back out of the line of fire. After a few miles, though, Rose seemed to ease up.

"I used to hitchhike this route a lot when I was a kid," he said. "Not this interstate, of course. Old Route 40. But it ran through the same towns. This was during the depression. We didn't have any money for entertainment so sometimes we'd stick our thumbs out just to go somewhere. If you were lucky you'd pick up a meal along the way. Otherwise you might not eat for days.

"We never really thought of ourselves as poor, though. Back then, everybody was starving. Going hungry was a way of life. In college I lived on a quarter a day. A candy bar and a quart of milk. That's what I ate for two years at West Liberty."

"You didn't finish?" I asked.

"No, even on a quarter a day my money ran out. It was probably just as well. Time to move on. I went there to study chemistry and physics--as a reaction to the brainwashing I got in the seminary. I'd had a bellyful of faith, so I went looking for some scientific proof about God and existence, that sort of thing. I thought if you could peer inside an atom you might find the secrets of the universe in there. Later, of course, I saw that science was just another endless tangent.

"So by twenty-one years of age I was burned out on religion and science. It was traumatic in a way, but I’d come to realize that if a man is ever going to grasp anything it won’t be by learning. His being has to change. You are what you do, not what you know. A man never learns, he becomes. To become, you must find ways and means to change your entire state-of-mind. This in turn will lead to a change of being."

"Anyhow, that’s when I started experimenting with yoga and celibacy and meditation. I made my body a laboratory. I traveled around the country looking for people who knew about other ways a person might change his being and become something more than he is. I also spent a lot of time alone out on my back farm. Solitude is beautiful."

"You have two farms?" I asked.

"Used to. I gave a ninety-nine year lease on the back farm to a couple of guys who said they wanted to start a non-denominational spiritual community. Turns out they were Krishnites. As soon as they got the papers signed they started wearing bedsheets and chanting gibberish. We don't get along too good now."

"You know, Mister Rose," Augie said tentatively, "I've always wondered how that could happen to you, letting the Krishna’s get your farm like that. I mean, you're an enlightened man..."

Rose squinted at him like the answer should be obvious. "I was duped," he said. Augie glanced over at him then the two of them broke into uproarious laughter.

Rose moved from one story to another and the miles passed quickly. When we reached the outskirts of Columbus he asked what time it was. Augie told him we still had about three hours before the lecture.

"Let's get something to eat, then," Rose said.

Augie took the next exit and pulled into a fast food restaurant, the orange VW close behind. As we all got out there was joking and small talk, but after listening to Rose's stories in the intimate atmosphere of the van I found myself resenting the presence of the others. The feeling surprised and embarrassed me and I held back as we walked to the restaurant, waiting for the feeling to pass. Augie drifted back from Rose's side to join me.

"I know how you feel," he said softly. "But no matter how close you get, you can never stake a claim to him."

The restaurant patrons stared at us as we walked in--six young men circling respectfully around a sixty-year-old man in a bright orange hunting cap. Knowing we had plenty of time we ate slowly and lingered awhile afterwards, talking over coffee.

The girls behind the counter could not take their eyes off of Rose. They seemed to strain to hear every word, blushing a little at his ribald humor and whispering to each other when the conversation drifted into more esoteric matters. One of them went into the back and returned with the manager, who then also stood listening, trying unsuccessfully to be unobtrusive about it. Rose didn't seem to notice, but later, as we filed past the counter on our way out, he waved good-bye to the manager.

"These are my six illegitimate sons," Rose explained to him. "It took a lot of work and persistence, but I was finally able to get them all furloughed from the penitentiary so their mother could see them one last time before she died."

A couple of hours later, Mister Rose stood in front of a hundred or so people in a large room at Ohio State University's Student Center. The crowd looked like the same eclectic mix of people who attended the Pittsburgh meetings. Rose had asked me to handle the book sales, which was an unexpected honor, and I sat proudly at a card table in the back of the room with a dozen copies of The Albigen Papers stacked neatly before me.

His first few words were drowned out by the screeching of the microphone, which he then took off, asking loudly, "Can you hear?" There were nods and affirmatives from the back, so he set the mike aside and started again.

His talk began slowly, almost awkwardly. He shuffled his notes and fumbled for words. I knew he wasn't nervous, and I wondered why he didn't just let loose with an effortless stream of articulate thought like he did at the meetings or in his house, or everywhere I had ever heard him speak. Augie, who had remained on stage after introducing Rose, fidgeted in his folding metal chair.

And then suddenly his tempo changed and the mood shifted. It was almost as if another person took over inside him.

"I have the sense that time is short," Rose said. "We only have a couple of hours together and I want to answer as many of your questions as possible. So even though I have some notes prepared, I want you to ask questions. Don't be afraid to interrupt me if you don't understand something or if you want me to elaborate.

"Now, even though I want to encourage a dialogue, we need to set some ground rules. And the main thing is that I don't want to argue with you. You can't argue people into the Truth. If we disagree, that's fine, that's what we're here for, to sort out the true from the false. But I won't stand here while you throw loaded questions at me in order to prove that you're smarter than me. If you need to believe that, fine. I'll admit it up front-- you're all smarter than me." There was some nervous chuckling, and Rose briefly smiled, too. Then he unzipped a blue plastic folder and removed a handful of papers.

"While I was waiting for Augie to introduce me I was talking with somebody in the audience and he asked me if my talk was going to be about my philosophy. I told him no. Because my life isn't about philosophy. It's an experiential story of discovery.

"I’m not saying that if you do everything I did there's any assurance you'll discover something, too. In fact, I actively discourage people from imitation. You need to discover the underlying conditions that are conducive to an Experience, not try to duplicate the surface mannerisms or characteristics of a teacher.

"But I have read about people who've had spiritual experiences similar to mine--even met a few others personally--and I've noticed some common denominators in our lives. Regardless of geography. People who have experienced this knowledge have come from all parts of the world, and all times in history. You don't have to go to India or Tibet to find the Truth. You start from wherever you are, right now.

"Anyhow, I've come to believe there's three basic things a person must have, or cultivate in himself, in order to have any hope of success in these matters--to have any hope of becoming.

"First, You need to want the Truth more than anything else. Not at first maybe--you might start with just a mild curiosity. But eventually, if anything is going to crack for you, you'll need a tremendous hunger for the Truth.

"There's a story of the student who asked a Zen master what it took to reach Enlightenment. The master led him into a nearby lake until they were chest deep in water, then he grabbed the student and held his head under water. At first the student didn't resist because it was the master and he figured there must be a good reason for it. But as he started to run out of air he began to struggle more and more until eventually he was fighting with everything he had to get free. Finally the master let him up and the student gasped and coughed and almost collapsed. When he got control of himself again he asked the master why he had held him under. The master said, "When you want the Truth as much as you wanted air just now, there’s no way you can miss it."

There was scattered laughter in the audience, but Rose did not smile or pause.

"Second," he continued, "you need energy. You need to become dynamic enough to do the digging and work it takes--finding the books, the teachers, the methods, and acting on the things you discover along the way. This requires a lot of energy, so you'll need to conserve what you have and use it for this purpose.

"And third, it takes commitment--a simple pledge to yourself and any God who might be listening. These are the three things. Without these, all philosophies are empty words."

Rose had yet to look at his notes. He seemed to be taking his cues from the mood of the room.

"There are no guarantees in this line of work, this business of becoming," he said. "Anyone who tells you otherwise has something he's trying to sell. The only thing I, or anyone else who's been down this road, can do is give you the benefit of his own experiences."

So Rose proceeded to do just that, recounting for the audience the stages of his life's search--the time of faith in the seminary, the pursuit of logic and science in college, the years of meditation and ascetic disciplines.

"Then," he said, "at thirty years of age I had an experience that came about as a result of none of these factors."

Rose then told the story of his Enlightenment experience in much the same way he told it in his kitchen in Benwood that first day I was there. Yet for some reason, that night at the lecture, it had a much greater impact on me. At one point I even had the sensation of being physically touched, but when I turned around there was no one near me. When I looked up at Rose again he was staring at me as he spoke. Without warning the hair bristled on the back of my neck and a cold chill shot through me. Rose then looked away and continued describing what it was like to become the Absolute. When he finished there was a long silence, during which he got a glass of water from the table behind him and took a drink. Finally, a man about Rose’s age raised his hand.

"Would you say, then, that you found God in your Experience?"

"You become God, yes," Rose said matter-of-factly. "Although I hesitate to use that word because it comes with a long history of childish connotations. We're not talking about a big guy with white whiskers keeping tabs on how many rules we break."

"I think of God as more of a 'Universal Mind,'" the man continued quietly.

"Well, perhaps," Rose said. "But the Absolute is beyond Universal Mind. Mind is still a dimension. You discover this by losing your own individual mind. Then you realize--because Mind is still there--that what you had all your life was not the individual mind you thought you had, but merely contact with an undifferentiated Mind dimension.

"So, yes, it’s accurate to say I found God, or became God, in the experience. But it’s also accurate to say I found nothing. There was no one there but me. You command creation, and yet you’re not operating under the illusion that you can change anything."

A tall man who had been taking notes throughout the talk raised his hand.

"Then you encountered no other intelligences during your Experience?"

"I didn't see anybody there but me. And yet, I sensed that something was helping me, maybe even guiding me--something that was just outside the picture. In fact, I sometimes think the whole experience was orchestrated for the purpose of showing me that Richard Rose the body doesn't exist."

"So you had help?" another man asked.

"Yes. I believe the whole experience was engineered. I just never got a good look at who or what was helping me. It was benevolent help, of course, but not protective. If you’re going to visit the Totality and the Void, your Holy Guardian Angel can't tell you beforehand that everything will be all right, that he'll be right there with you. No. You have to die like a dog. Die without hope. Only then can you make the personal discovery that through it all you are still observing--'I'm still here!' It wasn't until I returned that I realized something had created the Experience, even the physical conditions preceding it."

"But aren't there other systems that can bring you to the Truth without all this disaster?"

"To know death properly, a person must die."

"Then why would anyone want to pursue something like that, I mean, if they knew it meant they had to die to get there?"

"Who dies? What dies?" Rose asked, not altogether rhetorically. "Sometimes you have to plow under a city to build something more beautiful."

The room stayed silent.

"I know. Nobody looks for death," Rose continued. "I wasn't looking for death. I didn't want to find Nothingness. In fact, I always wanted to assert my individuality to the greatest degree of it's intensity."

I could hear a young woman's voice from the front row. "The whole experience doesn't sound very pleasant."

"Who said it would be?"

"I mean, its not the type of spiritual experiences I've been reading about."

"Then you're reading about lesser experiences. Enlightenment is the death of the mind. Death. You think you are dying--completely and forever. And it's good to think that because it kills the ego. When a person feels himself dying he immediately drops all his egos.

"It has to be this way. You must go through death with no hope of survival. Because you have to be truthful with yourself--all those tales about life after death could be fiction. But when you die honestly, you die with absolute despair. And that absolute despair removes the last ego you've got left--the spiritual ego that believes the individual mind is immortal.

"But then something amazing happens. After you die, you find yourself still here, observing this mess. And that observing is the secret of immortality. In fact, the only thing I think is valuable to know is that when you die, the Observer still lives.

"What I found in the Experience is that the soul of man is God. Every human being has the potential to discover this. To discover his essence, his soul. And in the act of discovery one becomes what he has discovered. If we were nothing more than the projected illusion we call 'me,' at death we would go out like a candle.

A student sitting on the steps in the aisle raised his hand.

"Where did the soul of man come from?" he asked.

"Does it have to come from something? Couldn't it just be? It is."

"If the soul of man can just be, why can't we just be? Why all this effort?"

"Because we are not the soul of man," Rose said, suddenly animated. "We are not the soul of man! We are shadows on the wall of Plato's cave. Each individual on this planet has the potential to find his soul, to become a soul. But you are not a soul until you discover yourself, your True Self. And yet it is also accurate to say that what you are is a soul. You don't have a soul, you are a soul. What you have is a projected body-mind unit that operates in the vicinity of the soul that is observing your fictional life.

"But you will not gain immortality by listening to me or anyone else try to explain this, or by believing me or anyone else. The only immortality possible is to become fully identified with the soul--the Observer, your True Self--before your body dies. Then you will not die with the body. In traditional Zen this is expressed with the saying, 'If you die before you die, then when you die you will not die.'"

"But you said you found Nothingness."

"Yes, but a person can't conceive of Nothingness. In the Experience, you don't think of Nothingness. Nothingness descends upon you."

"Isn't that oblivion?"

"Nothingness is not oblivion. I don't think anyone really finds oblivion at death. Certain people--purely instinctive people who are living a basic animal existence--might descend into blackness for a period. But for how long, I don't know.

"Death is different for each person, then?"

"Absolutely. If everyone found the same thing at death--if your actions on earth had no effect on your situation after death--then there wouldn't be much point in me talking."

"So what will it be like for you?"

Rose smiled. "My life is no longer tied to this planet. This place is a stage, and when you leave, you turn out the lights."

There was a long pause before the next question.

"Don't you believe in reincarnation, Mister Rose?" The speaker was an attractive middle-aged woman.

"I don't believe it or disbelieve it. I've got no proof either way. I may have been here before, but I have no memory of it. What I've noticed, though, is that the people who push reincarnation the hardest are generally using it as an excuse to keep from putting out any spiritual effort in this lifetime.

"I will say that as an explanation for human suffering and the inequities you see in society, reincarnation is a more easily digestible system to the human intellect than the concept of 'one chance then heaven or hell forever.' But just because it's more digestible doesn't mean it's true. In fact, the more palatable an explanation for things is, the more likely it is that it's been created out of the wishful mind of man.

"Besides," he added, turning back to the woman who asked the question, "if people do come back, it's only because they don't realize they could just stay dead and be a lot better off. In their ignorance they feel somehow compelled to continue to play the game, to go back on stage."

A young man directly in front of me raised his hand and Rose nodded in his direction.

"What is it like to come back, Mister Rose?" he asked. "Is the world different, or do you leave the Experience behind?"

"The world is never the same again. For me now, it's like I'm an insane man watching all this. Of course that's a very liberating state to be in," he said with a grin. "An insane man is free to do all sorts of insane things."

The laughter provided a welcome break from the seriousness. The whole room seemed to loosen up, including Rose.

"It was pretty rough at first, though. The night I came back I couldn't stop weeping. I just wandered the streets crying uncontrollably, looking for a bridge high enough to jump off of. Seriously. I didn't want to live. I couldn't stand the thought of being back here in the nightmare. The only reason I didn't jump is the rivers are shallow out there and I was afraid I'd just get stuck in the mud.

"Then I passed a church and that gave me hope. I figured that priests spend their lives looking, maybe one of them has read something about what just happened to me. So I knocked on the door. This blob of a priest with an enormous gut answers and he looks at me like I'm some kind of worm. I knew he wasn't going to be any help, so I asked him, 'Are there any older priests around?' There I am, standing on the church steps with tears streaming down my cheeks and he doesn’t even invite me in. He just scowls at me and says, 'How long has it been since you've been to confession.'

"And I thought, 'Where's my gun?'" Rose continued talking through the laughter. "Really. I wanted to shoot the bastard. But the anger was good. It helped bring me out of it. It helped me stop weeping.

"Gradually, the worst of the trauma passed and I started drifting back into life again. But I still felt terribly out of place in a world that I knew without a shadow of a doubt was an illusion--having just visited the real place. For several weeks people were transparent to me. I mean literally transparent--I could see right through their bodies.

"So I figured I'd better head back home, because I still wasn't too stable. I had an old friend living in Alliance, Ohio, and he got me a job at the place he was working. That's when everything became beautiful to me. Hills were once more hills, valleys once more valleys. Children looked like baby dolls. The starkness of the Absolute I had visited now made life and motion appear as beauty to me. Those months following my Experience were the happiest of my life, except maybe for the years of peace and bliss I had in my twenties when I was living a very ascetic lifestyle.

"Every day I'd come back to my room after work and sit down in front of the typewriter. I'd given up on trying to talk about the Experience--you just can't describe an Absolute condition using relative terms--but I had hoped to write a book of poetry and at least try to capture the beauty of the illusion I'd been forced to come back to. Most of it I tore up as soon as I wrote it. But then one day something came over me and I was able to write about my Experience. That’s when I wrote ‘The Three Books of the Absolute.’

"It was like automatic writing," Rose continued. "The words just appeared on the page."

A hand was raised near the front of the room. "Do you think your years of asceticism brought about your Experience?"

"Not really. It was like a period of adolescence on the way to adulthood. Necessary, but not directly causal. However, I do think that all that experimentation, investigation, and especially conservation of my energy, was definitely part of the preparation for my Experience."

"What's the other part?"

"The main preparation for Enlightenment is trauma. But you don't need to engage in any special disciplines to induce it. Your life will give you plenty of trauma whether you're on a spiritual path or not. Indulge in it while you can. You'll have plenty of peace in the marble orchard--maybe." Rose laughed in a way that made me uneasy.

"What I mean is," he continued, "you have to go through these traumas in life--now, while you're on Earth--in order to improve your situation after death. Everyone may be immortal, but we don't all go to the same place when we die. Awareness may not terminate for anyone, but you can't expect to advance into a dimension that you haven't mentally vaccinated yourself to beforehand. If the average mind--with its convictions and limitations--landed in an Absolute dimension, it would think it was either in oblivion or hell."

"Will a person who’s been doing spiritual practices, like meditating regularly, get a foreshadowing of what you finally experienced?"

"No. This does not accrue gradually. It happens suddenly and is never anything like you might imagine beforehand. I always thought a spiritual experience would be sheer beauty. I had visions of reaching some beautiful fields of flowers or God knows what. And the fact that I found something so utterly devastating and contrary to my desires convinced me that the experience was genuine, and not the product of wishful thinking.

"It's the effort you put forth--the vector you create--that propels you into this, not an accumulation of knowledge. You're engaged in a relentless pursuit of Truth, yes, but even in the midst of it you suspect that you are incapable of perceiving the Truth. So you engage in the obsessive pursuit of a goal while simultaneously believing you will never be successful. You live this! A person on the spiritual path lives this every moment of every day of his life. You push and push and push without hope. And then, no words or logic can explain what finally happens. It's an explosion. Your being changes."

"But doesn't the wisdom you acquire on your search coalesce in Enlightenment?"

"No," Rose said flatly. "That is not the path. You can't acquire wisdom because you don't know what it is. The path is subtractive. You keep sorting through the garbage pile to see if something real lies underneath it. And after you get done subtracting everything, what's left is an Absolute condition. That's what's real, not the little bits and pieces you set aside because you thought they were true along the way. You don't know anything until you know Everything."

"Do you think other people have had the same type of experience you did?"

"Oh yes, I know that now. But after my Experience I felt completely isolated. It wasn't until years later that I found out about other spiritual incidents. I was in Steubenville, Ohio--we had a little group that met there--and after one of the meetings a woman handed me a copy of Richard Bucke's Cosmic Consciousness." When I read it I knew I wasn’t alone.

"But cosmic consciousness isn't the final experience," Rose continued. "The people in Bucke's book describe an experience where they understand the harmonious interworkings of everything in the universe. They see lights and experience bliss, and so on. This is wonderful. But experiencing the Absolute goes beyond all that. In the Absolute there is no bliss or sorrow."

Rose reached into his old black "satchel," as he called it, and rooted around for something. After a few moments he pulled out a copy The Albigen Papers.

"As I said, the closest I ever came to describing this was when I wrote ‘The Three Books of the Absolute. ‘ I’d tried several times before that to write about my Experience, but gave up. There was just no way to do it. Words and language exist in one dimension, so to speak, and the Experience in another--a dimension without words, a dimension that can’t even be imagined in dimensions where words exist. And so, there was just no way. But one day this poem, or whatever it is, just came to me, complete, all at once. I could hear it and feel it and all I did was get it down as fast as I could. Once I’d finished I never went back and changed anything. I just published it as it came to me. Anyway, it’s here in the back of this book. It’s rather long and I don’t want to put you through the whole thing, but I thought maybe I’d read the last few lines to you."

Rose patted his pockets and looked around the podium for his glasses. He found them in an inside coat pocket and put them on, then flipped through the book until he found the spot he was looking for. He stared at the words for several moments before speaking and by the time he began to read the room was impossibly silent.

"...And soon I see, looking ahead, that all my joys are not, that all my love is not, that all my being is not. 
And I see that all Knowing is not. And the eminent I-ness melts into the embraces of oblivion. 
It melts into the embraces of oblivion like a charmed lover, fighting the spell and languishing into it. 
And now I breathe Space and walk in Emptiness. My soul freezes in the void and my thoughts melt into an indestructible blackness. 
My consciousness struggles voiceless to articulate and it screams into the abysses of itself. Yet there is no echo. 
All that remains is All. 
My spark of life falls through the canyons of the universe, and my soul cannot weep for its loss....for lamentation and sorrow are things apart. 
All that remains is All. 
The universes pass like a fitful vision. 
The darkness and the void are part of the Unknowing.... 
Nothing is everywhere.... 
Death shall exist forever.... 
All that remains is All."

7

ЗА АБСОЛЮТОМ

Когда мы с Роузом вернулись на ферму, там уже были фургон Оги и оранжевый фольксваген. Рядом стояли Оги и четверо незнакомых мне ребят. Роуз спросил у Оги, захватил ли тот все необходимое для лекции. Они углубились в детали и выяснилось, что Оги-таки что-то забыл, отчего Роуз пришел в раздражение. Так что мы отошли подальше, пока он переносил ящики с книгами из фольксвагена в фургон. Когда же Роуз сел в фургон, все, кроме меня и Оги, предпочли залезть в другую машину.

«Поехали,» – нетерпеливо сказал он.

Он сидел в раскладном кресле, поставленном на пассажирском месте, а я рылся в барахле сзади, расчищая для себя место. Роуз наблюдал за моими стараниями.

«Бог мой, Оги, почему бы, черт возьми, тебе не выкинуть из машины часть этого мусора?» – проворчал он. – «Нам может понадобиться взять больше людей.»

Оги привел было невразумительное объяснение, но Роуз сходу его отверг.

«Оги из тех парней, кто выбросит за борт любого, только бы иметь место растянуться самому,» – обернувшись ко мне, без улыбки проговорил он. – «Ему и в голову не приходит, что людям требуется какое-то место, чтобы разместиться в его фургоне.»

Я приспособил какое-то ковровое покрытие себе под мало-мальски удобное сиденье и радовался, что сижу сзади, вне линии огня. Впрочем, через несколько миль Роуз смягчился.

«Ребёнком я сто раз ездил по этому маршруту автостопом,» – сказал он. – «Не по этой магистрали, разумеется, – а старой дорогой №40. Во времена депрессии. У нас не было денег на развлечения, так что мы поднимали большой палец, просто чтобы куда-нибудь поехать. И если везло, в пути можно было даже разжиться какой-нибудь едой. Иначе приходилось несколько дней голодать.

Но на самом деле мы никогда не думали о себе как о бедняках. Тогда все голодали. Быть голодным – таков был стиль жизни. В университете я жил на четверть доллара в день. Конфеты и литр молока. Вот чем я питался два года в Вест Либерти.»

«Вы не кончили?» – спросил я.

«Нет, даже при двадцати пяти центах в день мои денежки вышли. Но это, скорее, и к лучшему. Было время двигаться дальше. Ведь то, что я пошел изучать химию и физику, было реакцией на промывание мозгов в семинарии. Я был сыт верой по горло, и потому искал какого-то научного доказательства Бога и бытия, чего-то в этом роде. Думал: если проникнуть внутрь атома, то тем самым можно открыть тайны мироздания. Конечно, позже я понял, что наука – это просто еще одна бесконечная касательная.

Так что к двадцати одному году я перегорел и религией, и наукой. В определенной смысле это был травмирующий опыт, зато он помог мне понять, что нельзя нечто постичь изучением. Нужно измениться. Ты – то, что ты делаешь, а не то, что знаешь. Человек не изучает, он становится. А чтобы стать, нужно найти пути и средства изменить фундаментальное состояние ума. В свою очередь это приведет к изменению сущности человека.

Так или иначе, тогда-то я и занялся экспериментами с йогой, целибатом и медитацией. Я превратил свое тело в лабораторию. Я путешествовал по стране в поисках тех, кому были известны ещё какие-нибудь пути, которыми человек может изменить себя и стать чем-то большим. Также я проводил много времени в одиночестве на моей старой ферме. Уединение – это прекрасно.»

«У вас две фермы?» – спросил я.

«Было. Старую я сдал в аренду на девяносто девять лет двум парням, которые говорили, что хотят создать внеконфессиональную духовную общину. В итоге оказалось, что они кришнаиты. Как только бумаги были подписаны, они стали ходить в простынях и распевать тарабарщину. Сейчас мы не слишком ладим с ними.»

«Знаете, мистер Роуз,» – произнес Оги осторожно, – «меня всегда удивляло, как так получилось, что вы допустили, чтобы кришнаиты завладели вашей фермой таким образом. То есть, вы – просветленный человек...»

Роуз покосился на него, как если бы вопрос был тривиален. «Я был одурачен,» – сказал он. Оги поглядел в ответ и их обоих прорвало хохотом.

Роуз переходил от истории к истории и мили пролетали быстро. Когда мы въехали на окраины Коламбуса, Роуз спросил который час. Оги ответил, что у нас еще три часа до начала лекции.

«Раз так, давайте перекусим,» – сказал Роуз.

Оги свернул в первый же переулок и остановился у какого-то фастфуда. Сзади нас встал оранжевый фольксваген и, когда мы вышли, из него донеслись шуточки и болтовня. И тут, после внимания рассказам Роуза и задушевной атмосферы фургона, я поймал себя на неприязни к присутствию этих других. Это ощущение удивило и смутило меня, поэтому, пока мы шли к ресторану, я держался позади, ожидая, когда оно пройдет. Оги поотстал от Роуза, чтобы пройти со мной.

«Я знаю, что ты чувствуешь,» – сказал он тихо. – «Но как бы ты ни приблизился, он никогда не станет твоим собственным.»

Пока мы шли, завсегдатаи ресторана пялились на нас: шестеро молодых парней, уважительно окружающих шестидесятилетнего человека в ярко-оранжевой охотничьей шапочке. Зная, что у нас уйма времени, мы ели медленно, а потом ещё просто сидели какое-то время, беседуя за кофе.

Девушки за стойкой не могли отвести глаз от Роуза. Казалось, они старались уловить каждое слово, немного смущаясь его неприличным юмором и перешептываясь между собой, когда беседа касалась более эзотерических материй. Одна из них вышла и вернулась с менеджером, который встал рядом и слушал, безуспешно пытаясь это скрывать. Роуз, казалось, ничего не замечал, но потом, когда мы на пути к выходу проходили мимо стойки, он ему прощально махнул.

«Это шестеро моих незаконорожденных сыновей,» – пояснил он. – «Потребовалось море сил и настойчивости, – но-таки удалось их на время забрать из исправительного дома, чтобы мать в последний раз взглянула на них перед смертью.»

Через два часа мистер Роуз стоял перед сотней людей в зале в Дома Студентов огайского университета. Собрание выглядело таким же эклектичным смешением людей, как это было на встречах в Питсбурге. Роуз попросил меня заняться продажей книг, что явилось для меня неожиданной честью, и я гордо сел за карточным столом в конце помещения, с дюжиной экземпляров «Документов Альбигена», сложенных аккуратно в стопку передо мной.

Первые слова Роуза потонули в визге микрофона, так что он его отстранил от себя и громко спросил: «Вам слышно так?» С задних рядов последовали кивки и подтверждения, поэтому он отставил микрофон и начал снова.

Речь его пошла медленно, нескладно. Он путался в своих заметках и подыскивал слова. Я знал, что это не от волнения, и мне было странно, почему он не позволит потечь тому безусильному потоку озвученных мыслей, как он это делал на собраниях у него в доме и всюду, где мне ни приходилось слышать его. Оги, оставшийся на сцене после того, как представил Роуза, ёрзал на своём складном железном стуле.

И вдруг ритм Роуза изменился, его настрой переключился в иную тональность. Это выглядело так, словно внутри него к власти пришел другой человек.

«Я знаю, что у нас мало времени,» – сказал Роуз. – «Вместе мы только пару часов, а я хочу ответить на как можно больше ваших вопросов. Так что, хотя у меня и подготовлен конспект лекции, я хочу, чтобы вы задавали вопросы. Не бойтесь прервать меня, если что-то непонятно или требуются уточнения.

Теперь, хоть я и поощряю диалог, нам надо принять некоторые правила разговора. Главное – это то, что я не хочу вступать в споры. Убедить людей в Истине невозможно. Если мы не согласны, то это нормально, – мы ведь здесь для того, чтобы отличить правду от лжи. Но я не собираюсь тут стоять, пока вы сыплете измышленными вопросами, цель которых доказать, что вы умнее, чем я. Если вам необходимо верить в это, то – ладно: я вперёд признаю, что все вы умнее меня.» Последовало несколько нервных смешков и Роуз тоже улыбнулся. Затем он расстегнул голубую пластиковую папку и достал несколько бумаг.

«Пока Оги представлял меня, я говорил с одним человеком из присутствующих и он спросил, буду ли я говорить о моей философии. Я ответил, что нет. Потому что моя жизнь – не философия. Она – данная в опыте история раскрытия.

Я не говорю, что если вы станете делать всё, что делал я, то есть некая гарантия того, что вы тоже откроете что-то. На самом деле я усиленно отговариваю людей от подражания. Вам нужно раскрыть глубинные условия, способствующие Опыту, а не пытаться копировать поверхностные манеры, либо склонности учителя.

Но мне приходилось читать о людях, у которых был духовный опыт, сходный с моим, – даже нескольких встречал лично, – и я отметил некоторые общие черты в наших жизнях. Независимо от географии. Люди, переживавшие это знание, были во всех уголках мира и во все времена. Вам не нужно идти в Индию или Тибет, чтобы найти Истину. Вы начинаете там, где вы есть, и прямо теперь.

Так или иначе, но я пришел к убеждению, что есть три основные вещи, которые человеку необходимо иметь или взращивать, для того, чтобы иметь какую-то надежду на успех в этой области, – некоторую надежду стать.

Первое. Вы должны хотеть Истины сильнее, чего бы то ни было. Не сначала, быть может. Возможно, вы начнете с простого любопытства. Но в конечном счёте, если вам суждено что-то откупорить, вам потребуется чрезвычайная жажда Истины.

Есть история об ученике, который спросил дзен-мастера, что тому понадобилось, чтобы достичь Просветления. Мастер завёл ученика по грудь в бывшее неподалеку озеро, а потом схватил его и погрузил в воду с головой. Поначалу ученик не сопротивлялся, поскольку подумал, что это – мастер и, следовательно, знает, что делает. Но когда воздуха стало не хватать, он затрепыхался все сильнее и сильнее, пока не стал бороться со всем, что ему препятствовало. Наконец мастер позволил ему вынырнуть и тот, едва живой, кашлял и ловил воздух. Когда же он пришел в себя, то спросил мастера, зачем тот так поступил. Мастер ответил: “когда ты хочешь Истину так же сильно, как только что хотел воздуха, ты ее не упустишь”.»

По аудитории прокатился смех, но Роуз не улыбался и не останавливался.

«Второе,» – сказал он, – «вам нужна энергия. Вы должны быть достаточно динамичны для самопознания и необходимой для него работы – поиска книг, учителей, методов и действий в соответствии с тем, что вам открылось на пути. Всё это требует уймы энергии, поэтому вам нужно беречь ту, что имеете, и использовать ее по назначению.

И третье. Требуется обязательство. Простое обещание себе и любому Богу, который только может услышать. Вот, три эти вещи. Без них все философии – пустые слова.»

Роузу пока не понадобилось заглядывать в свои записи. Он, казалось, почерпал нужные слова из настроения зала.

«Не существует гарантий в этом деле, в работе по становлению,» – сказал он. – «Тот, кто скажет вам обратное, просто хочет вам что-то продать. Есть только одно, что я или любой другой, кто прошел этот путь, может сделать, – это поделиться с вами уроком, извлеченным из собственного опыта.»

Дальше Роуз перешел именно к этому, рассказав аудитории об этапах поиска в его жизни – о времени веры в семинарии, об увлечении логикой и наукой в университете и годах медитации и аскетических практик.

«Затем,» – сказал он, – «в тридцать лет со мной случился опыт, который не был результатом ни одного из этих факторов.»

Здесь Роуз рассказал историю его опыта Просветления почти в тех же словах, как это было на кухне в Бенвуде в моё первое появление там. И однако по какой-то причине рассказ на лекции этим вечером подействовал на меня гораздо сильнее. В некоторый момент у меня даже появилось ощущение физического прикосновения, но когда я оглянулся, рядом со мной никого не было. Когда я снова поднял глаза на Роуза, он, не прерывая речи, пристально смотрел на меня. Безо всякой причины на моем затылке волосы встали дыбом и меня сотряс холодный озноб. Тогда Роуз отвел взгляд, продолжая описывать, на что это было похоже – стать Абсолютом. Когда он кончил, установилось долгое молчание, во время которого Роуз взял стакан воды со стола позади себя и отпил. Наконец человек, примерно одного возраста с Роузом, поднял руку.

«В итоге, вы можете сказать, что нашли Бога в вашем Опыте?»

«Вы становитесь Богом, да,» – прозаически сказал Роуз. – «Хотя я предпочитаю не использовать это слово, поскольку за ним тянется долгая история детских представлений. Мы говорим не о здоровом мужике с седой щетиной, который ведёт учет наших прегрешений.»

«Я думаю о Боге скорее как о “Вселенском Разуме”,» – спокойно заметил мужчина.

«Ну, допустим,» – ответил Роуз. – «Но Абсолют – за пределами Вселенского Разума. Разум – всё ещё измерение. Когда уходит ваш индивидуальный ум, вам это становится очевидным. В тот момент вы осознаете, – так как Разум всё ещё остаётся, – что то, чем вы владели всю вашу жизнь, было не индивидуальным умом, как вы думали, а попросту контактом с единым измерением Разума.

Так что, будет справедливым сказать, что я нашел Бога, или, что я стал Богом в моем Опыте. Однако не менее справедливым будет сказать и то, что я ничего не нашел. Ничего, отдельного от меня, там не было. Вы руководите творением, и всё же при этом вы не исходите из иллюзии, будто можете изменить что угодно.»

Высокий человек, делавший пометки на протяжении разговора, поднял руку.

«Значит, вам не встретились другие умы во время вашего Опыта?»

«Я не видел там никого, кроме себя. Однако я чувствовал, как нечто помогает мне, даже, возможно, ведёт меня, – нечто, что просто находилось за пределами картинки. В самом деле, я иногда думаю, что весь тот опыт был срежессирован с целью показать мне, что Ричард Роуз, это тело, не существует.

«То есть, у вас была помощь?» – спросил другой человек.

«Да. Я уверен, что опыт был целиком сконструирован. Просто мне так и не удалось как следует увидеть, кто или что помогает мне. То была благожелательная помощь, конечно, но – не защита. Когда вы собираетесь посетить Тотальность и Ничто, ваш Ангел Хранитель вперёд вам не скажет, что всё будет в порядке, что он прямо там будет с вами. Нет. Вам предстоит умереть как собаке. Без надежды. И только тогда вы сделаете личное открытие, что и пройдя через всё это – вы по-прежнему наблюдаете: “я всё ещё здесь!” Было ведь не так, что ещё до того, как я вернулся, мне было известно, что нечто создало этот Опыт и даже те условия в материальном мире, которые предварили его.»

«А разве нет других систем, которые могут привести к Истине без всего этого кошмара?»

«Чтобы истинно познать смерть, нужно умереть.»

«Тогда зачем кто-то захочет добиваться чего-то подобного, – то есть, если он знает об этом условии: чтобы попасть туда, ему предстоит умереть?»

«Кто умирает? Что умирает?» – возразил Роуз с ударением. – «Иногда приходится развалить город, чтобы построить что-то красивое.»

Зал молчал.

«Да, знаю. Никто не ищет смерти,» – продолжил Роуз. – «Я не искал ее. И не хотел найти Небытие. В действительности я всегда хотел утвердить свою индивидуальность в высочайшем градусе ее интенсивности.»

Я услышал молодой женский голос из первого ряда. – «Весь этот опыт выглядит не слишком приятным.»

«А кто сказал, что он должен?»

«Я говорю, что это не такой тип духовных опытов, про которые я читала.»

«Значит, вы читаете о незначительных опытах. Просветление – это смерть ума. Смерть. Вы уверены, что умираете – полностью и навсегда. И это хорошо – думать так, потому что это убивает эго. Когда человек чувствует, что умирает, он немедленно отбрасывает все свои эго.

Так должно быть. Вам нужно пройти через смерть без надежды выжить. Потому что вы должны быть честны с собой, – все эти рассказы о жизни после смерти могут быть выдумкой. Но, когда вы умираете по-настоящему, вы умираете в абсолютном отчаянии. И это абсолютное отчаяние убирает последнее эго, оставшееся у вас, – духовное эго, которое верит, что индивидуальный ум бессмертен.

И вот тут происходит нечто поразительное. Когда ты умер, ты обнаруживаешь, что ты всё ещё здесь и наблюдаешь весь этот бардак. Это-то вот наблюдение и есть секрет бессмертия. Я полагаю даже, что только одно и достойно того, чтобы об этом знать: когда ты умер, Наблюдатель по-прежнему жив.

Что я понял благодаря Опыту, так это то, что душа человека – Бог. У каждого человеческого существа есть потенциал, чтобы открыть это. Открыть свою суть, свою душу. И в акте открытия человек становится тем, что он открывает. Если бы мы были не более, чем проецируемой иллюзией, которую мы зовем «я», то при смерти мы исчезали бы подобно сгоревшей свече.»

Сидевший на ступенях в проходе студент поднял руку.

«Откуда приходит человеческая душа?» – спросил он.

«А нужно ли ей откуда-то приходить? Разве не может она просто быть? Она – есть

«Раз душа человека может просто быть, то почему мы не можем просто быть? Зачем все эти усилия?»

«А потому что мы не души,» – ответил Роуз, вдруг оживляясь. – «Мы – не души! Мы – тени на стене платоновой пещеры. У каждого индивида на этой планете есть потенциал обрести свою душу, стать душой. Но вы не душа, пока не открыли себя, свое Истинное Я. И в то же время правильно также сказать, что то, чем вы являетесь, есть душа. Вы не имеете душу, вы и есть душа. Что вы имеете, так это проецируемый аппарат тела-ума, действующий в присутствии души, которая наблюдает вашу условную жизнь.

Но вам не приобрести бессмертия, услышав мою или чью-то попытку это объяснить, или же поверив то ли мне, то ли кому-то еще. Единственно возможное бессмертие – это стать полностью отождествленным с душой, – с Наблюдателем, вашим Истинным Я, – до того, как ваше тело умрет. Тогда вы не умрете вместе с телом. В традиционном дзен это выражается афоризмом: “если ты умер, до того как умер, то ты не умрёшь, когда умрёшь”.»

«Но вы сказали, что нашли Небытие.»

«Да, но личность не может постичь Небытие. В Опыте вы не думаете о Небытии. Небытие обрушивается на вас.»

«Это забвение?»

«Небытие – не забвение. Не думаю, что кто-либо действительно обретает при смерти забвение. Определенные люди, чисто инстинктивные, живущие примитивной животной жизнью, возможно, погружаются во мрак на время. Но на какое, – я не знаю.»

«Получается, смерть для всех разная?»

«Именно. Если бы каждый обретал по смерти одно и то же, если бы ваши действия на земле не имели бы последствий после смерти, тогда не много смысла было бы мне говорить тут.»

«Тогда на что это будет похоже для вас

Роуз улыбнулся. – «Моя жизнь больше не привязана к этой планете. Это место – сцена, и, когда вы уходите, вы гасите прожектора.»

Повисла долгая пауза перед следующим вопросом.

«Вы не верите в реинкарнацию, мистер Роуз?» – проговорила привлекательная женщина средних лет.

«Я ни верю, ни не верю в нее. У меня нет доказательств за или против. Возможно, я был здесь прежде, но не имею памяти об этом. Но вот, что я, однако, заметил: люди, которые особенно напирают на реинкарнацию, обыкновенно используют её как отговорку, чтобы не прилагать каких-либо духовных усилий в этой жизни.

Надо сказать, что как объяснение человеческих страданий и неравенства, которое вы видите в социуме, реинкарнация более удобоварима для человеческого рассудка, нежели концепция: “один шанс, а затем – рай или ад навечно”. Но то, что она более приемлема, ещё не делает её истинной. Даже наоборот: чем более истолкование вещей приятно, тем с большей вероятностью оно является порождением руководствующимся желаниями человеческого ума.»

«Кроме того,» – добавил он, поворачиваясь к женщине, задавшей вопрос, – «если люди таки возвращаются, то это потому только, что они не понимают, что могут просто оставаться мёртвыми и пребывать в гораздо лучшем положении. В своём невежестве они почему-то испытывают понужедние к продолжению этой игры, к возвращению на сцену.»

Юноша прямо передо мной поднял руку и Роуз кивнул в его направлении.

«Чем стало для вас возвращение, мистер Роуз?» – спросил юноша. – «Стал ли мир другим или Опыт прошёл бесследно?»

«Мир никогда уже не был тем же. Сейчас я чувствую себя сумасшедшим, наблюдающим это всё. И, разумеется, это весьма освобождающее чувство,» – сказал он с усмешкой, – «ведь сумасшедший свободен делать любые сумасшедшие вещи.»

Смех проложил долгожданный отход от серьёзности. Расслабилась вся комната, включая и Роуза.

«Но поначалу мне пришлось очень несладко. В ту ночь, когда я вернулся, я не мог перестать плакать. Бесконтрольно рыдая, я бродил по улицам и искал моста, достаточно высокого, чтобы с него прыгнуть. Правда. Мне не хотелось жить. Я не мог отделаться от мысли, что вернулся в этот кошмар. И не прыгнул только потому, что там мелкие речки и я бы влип попросту в ил.

Затем я набрёл на церковь и у меня мелькнула надежда. Я подумал, что священники всю жизнь проводят в наблюдении, и, возможно, кто-то из них читал о том, что со мной случилось. Так что я постучал в дверь. Выходит эдакий поп-чугунный лоб с чудовищным пузом и глядит на меня как червя. Я понял, что от него помощи не будет, и спросил, нет ли старого священника. И вот, я стою на ступенях церкви с бегущими по щекам слезами, а он даже не пригласит меня войти. Только хмуро на меня пялится и говорит: “как давно не был ты на исповеди?”

И я подумал: “где мой пистолет?”» – Роуз продолжал на фоне смеха. – «Ну да! Мне захотелось пристрелить ублюдка. Но злость оказалась кстати. Она помогла мне выбраться из того состояния и перестать плакать.

Постепенно рана стала затягиваться и я вновь начал возвращаться к жизни. Но я всё равно чувствовал себя не в своей тарелке в мире, который, как я знал без тени сомнения, был иллюзией, поскольку недавно посетил настоящий. Несколько недель люди были прозрачными для меня. В буквальном смысле прозрачными, – я видел прямо сквозь их тела.

Так что я решил, что лучше направиться домой, поскольку никак не приходил в норму. У меня был старый друг в Элаенсе, в Огайо, и он устроил меня, где работал сам. Вот, когда всё у меня стало прекрасно. Там открываются холмы за холмами, долины за долинами. Дети как куколки. Исключительная пустынность Абсолюта, испытанная мной, позволила мне узреть жизнь и движение как красоту. Месяцы, последовавшие за моим Опытом, были счастливейшими в моей жизни, разве что, может, за исключением тех лет покоя и блаженства, когда после двадцати я вёл весьма аскетическую жизнь.

Каждый день я приходил с работы домой и садился за печатную машинку. Я отказался от попыток говорить об Опыте, потому что нельзя описать Абсолют, используя относительные понятия, но я надеялся написать поэтическую книгу и хотя бы выразить красоту иллюзии, в которую вынужден был вернуться. Большинство из написанного я тут же рвал. Но в один день на меня нечто снизошло и мне удалось написать о моём Опыте. Тогда и появились “Три книги из Абсолюта”.

Это было как автоматическое письмо,» – продолжал Роуз, – «слова просто появлялись на бумаге.»

Из передних рядов поднялась рука. – «Считаете ли вы, что вас привели к Опыту годы аскетизма?»

«На самом деле, – нет. Они были как юность на пути к зрелости. Они были необходимы, но не являлись прямой причиной. Хотя, я думаю, что всё это экспериментирование, изучение и, в особенности, экономия энергии – несомненно явилось частью того, что подготовило меня к Опыту.»

«А какова другая часть?»

«Основной подготовкой к Просветлению была травма. Но, чтобы ее спровоцировать, специальные учения не нужны. Жизнь даст вам изобилие травм независимо от того, на духовном вы пути или нет. Предавайтесь ей, пока возможно. У вас будет предостаточно покоя в мраморном саду, – быть может,» – Роуз засмеялся с таким выражением, что мне стало не по себе.

«Что я хочу сказать,» – продолжал он, – «вам следует пройти через все эти травмы в жизни – теперь, пока вы на Земле, – чтобы улучшить вашу ситуацию после смерти. Каждый может быть бессмертным, но не все мы, умирая, попадаем в одно место. Сознавание34 не может прекратиться ни для кого, но вы не можете попасть в измерение, которое ментально не привили себе заранее. Если бы обыкновенный ум, с его убеждениями и ограничениями, попал в Абсолютное измерение, ему показалось бы, что он в забытьи или что это – ад.»

«Будет ли тот, кто занимается духовными практиками, например, регулярно медитирует, иметь некоторое предвосхищение того, что вы в конце-концов пережили?»

«Нет. Это не накапливается постепенно. Это происходит вдруг и никогда не похоже на то, что вы могли бы представить заранее. Я всегда думал, что духовный опыт – это что-то исключительно прекрасное. У меня были видения каких-то прекрасных цветущих полей или бог знает чего ещё. И тот факт, что найденное мной оказалось столь до крайности опустошающим и противоречащим моим чаяниям, убедил меня в том, что опыт – подлинный, а не порождение мысли, питаемой вожделениями.

Это не аккумулирование знаний, а усилие, которое вы развиваете, вектор, который создаете, чтобы он продвинул вас туда. Да, вы вовлекаетесь в упорную погоню за Истиной, но даже в ее разгаре вы допускаете, что неспособны постичь Истину. То есть, вы заняты всепоглощающим преследованием цели, и в то же время считаете, что никогда не достигнете успеха. Вы этим живете! Человек на духовном пути проживает каждый момент каждого дня своей жизни. Вы толкаете, толкаете и толкаете без надежды. И потом не находится слов или логики, чтобы объяснить то, что в итоге происходит. Это взрыв. Ваше существо меняется.»

«Разве мудрость, которую вы приобретаете во время поиска, не входит в Просветление?»

«Нет,» – решительно сказал Роуз. – «Путь не таков. Вы не можете приобрести мудрость, потому что не знаете, что она такое. Суть пути – в отбрасывании. Вы разгребаете кучу мусора, чтобы посмотреть, нет ли под ней чего-то стоящего. И вот, когда всё отброшено, остается Абсолютное состояние. Вот это – реальное, а не всевозможные штучки, которые вы для себя отобрали, полагая, что они – истина на пути. Вы не знаете ничего, пока не узнаете Всё.»

«Как вы думаете, имел ли ещё кто-то такой же тип Опыта как ваш?»

«О, да, теперь-то я это знаю. Но после моего Опыта я чувствовал себя совершенным одиночкой. На протяжении лет мне не удавалось узнать ни об одном духовном случае. Я был в Стьюбенвиле, Огайо, – там у нас была маленькая группа, – и после встречи одна женщина вручила мне книгу «Космическое Сознание» Ричарда Бака. Прочтя её, я понял, что не одинок.

Но, космическое сознание – не предельный опыт,» – продолжал Роуз. – «Люди в книге Бака описывают опыт, в котором им открывается гармоническая взаимосвязь всего со всём во вселенной. Они видят сияния и испытывают блаженство. Это прекрасно. Однако переживание Абсолюта находится за всем этим. В Абсолюте нет ни блаженства, ни горя.»

Роуз дотянулся до старого чёрного «ранца», как он его называл, и, порывшись, вынул из него книгу «Документы Альбигена».

«Как я сказал, наиболее близко подобраться к описанию этого мне удалось в «Трех книгах из Абсолюта». До того я предпринял несколько попыток написать о моем Опыте, но отступил. Просто не было способа это сделать. Слова и язык существуют, так бы выразиться, в одном измерении, а Опыт в другом, – в измерении без слов, которое даже не может быть и помыслено в тех измерениях, где существуют слова. И потому попросту не было способа. Но в один день эта поэма, или как ее назвать, просто пришла ко мне, завершённая, вся сразу. Я мог слышать её и чувствовать, и всё, что я сделал, – это записал её так быстро, как смог. Закончив, я никогда к ней не возвращался и не менял35. Она опубликована в том виде, как она пришла ко мне. Как бы то ни было, она есть здесь, в конце этой книжки. Она довольно большая и я не хочу заставлять вас слушать её всю, но, думаю, что неплохо будет прочесть вам последние несколько строк.»

Роуз похлопал себя по карманам и оглянул подиум, ища очки. Они нашлись во внутреннем кармане пиджака. Он их надел и пролистал книгу до нужного места. Несколько мгновений он молча просматривал слова и, когда начал читать, в зале стало невероятно тихо.

«И вот, вижу, глядя вперед, что всех моих радостей нет, что нет и всей моей любви, нет и всего моего существа.

И вижу, что всего Постижения нет. И вздымающийся принцип “я” тает в объятьях забвения.

Он тает в объятиях забвения как покоренный любовник: и борющийся с чарами, и истаивающий в них.

И теперь я дышу Пространством и гуляю в Пустоте. Моя душа остывает в вакууме и мысли растворяются во вневременном мраке.

Мое сознание бьётся, неспособное выразиться, и кричит в собственные бездны. Но эха нет.

Всё, что осталось, и есть – Всё.

Моя искра жизни падает сквозь ущелья вселенной, но душа не может оплакать её утрату... ведь сожаления и печали – сами по себе.

Всё, что осталось, и есть – Всё.

Вселенные проходят как брезжащее видение.

Мрак и пустота – это часть Незнания...

Ничто – повсюду...

Смерть будет всегда...

Всё, что осталось, и есть – Всё.»36


EIGHT

The Intensive

The Intensive at the farm started in early June. I had decided to work half the summer then join the Intensive in mid-July, but I called Rose to ask if I could come down on weekends until then.

"No," he said harshly. "The farm is off limits to everyone who isn't taking part in the Intensive. I don't want commuters swooping in and making off with the honey."

When I finally arrived at the farm, I was stunned by all the cars and activity. Two months before I had visited a farm that, although desolate and austere, was also intimate and private. Now the parking area was jammed with old vans and brightly painted cars, and a cluster of tents dotted the hillside across the road. Inside the yard small groups of young men, many with long hair and full beards, sat on the porch or lounged beneath the giant sycamore tree in the side yard. I felt suddenly like an outsider. The two group members I knew best--Leigh and Augie--were not at the Intensive. Leigh had been much less involved with the Pittsburgh group lately, and Augie was off trying to start new groups.

I greeted the few people I knew and was introduced to some of those I didn't. No one was actually unfriendly, but their aloofness made it clear they considered me a latecomer with plenty of dues to pay before I would be one of them. In an attempt to make conversation I asked one of the guys I knew what they'd been doing so far.

"Digging," he said, and everybody laughed. I smiled and nodded my head, but didn't pursue it.

"Where's Mister Rose?" I asked. "I guess I should check in or something."

"Inside. If you need a bellhop, just ring." They all laughed again. I excused myself and headed for the house. As I opened the screen door and walked into the small kitchen I could hear Rose's voice coming from the narrow dining area to the right.

"How could you come down here without any food? What did you think this was, some kind of commune?" Rose was leaning against an ancient refrigerator, facing a gaunt youth who had his back pressed tightly against a metal cabinet.

"Well, yeah, I assumed it was." There was some subdued chuckling among the guys seated at the long wooden table that filled the room. "I figured that's what a Zen retreat was all about."

"Spare me," Rose said comically, but with enough irritation that nobody laughed. "I'd burn this place to the ground first. As soon as you take away individuality, the whole group automatically sinks to the level of the lowest common denominator. Is Phil in here?"

He looked around the room. Seeing me, he paused to say hello, then continued.

"Well anyway, when Phil and his girlfriend pulled in last summer, there were already a few people living here--Augie, Frank and his wife, and..." He turned to someone at the table. "What was that speed freak's name?

"Rick," someone said.

"Right. Rick. So their first night here Phil says, 'Let's make a stew. We can all throw something into the pot.' Everyone thought that was wonderful. That's sharing. That's spiritual. So Frank had some rice and potatoes, Augie had a piece of chuck roast--he always has meat. That boy could eat the rear end of a cow in one sitting. I forget what the speed freak had. But when it comes to Phil's turn, he reaches into this filthy knapsack and pulls out a rotten onion and a scraggly carrot. That was his contribution to the stew.

"And that," Rose said with finality, "was our one and only experiment with communal living. Nobody's going to take advantage of anybody else on this farm as long as I'm alive."

But the skinny kid hung in. "Don't you think that if you had more patience with these people they would have made the adjustments to live together equitably and in harmony? I mean communally?"

"Patience?" Rose said, his voice rising. "You don't think I've got patience? If I had any sense I would have boarded up this place long ago. You wouldn't believe the stunts people have pulled out here."

And he proceeded to itemize. It was not a short list. Somebody destroyed his new rototiller trying to make a rocky, dried-up creek bed into a garden. Two others once threw knives all day at the huge, ancient sycamore in the yard and almost killed it. Somebody else cut the seat out of one of Rose's antique cane-bottomed chairs to use as an outhouse fixture. And on and on. The guys at the table were falling all over themselves in laughter.

I was enjoying it, too, but I couldn't stop thinking of the car full of gear that I had to haul out to the woods and set up before nightfall. I kept waiting for a chance to exit politely but it seemed there was always one more bonehead to be roasted. Eventually I gave up and headed towards the door.

Rose stopped in mid-story. "Don't mind Dave Gold," he said, loud enough to be sure I heard him. "He's not really unfriendly. He's just worn out from doing his goofoo bird imitation in Pittsburgh all summer."

"Goofoo bird?" someone asked.

"The goofoo bird is so confused it flies around in circles that get smaller and smaller until he finally runs his beak up his ass and disappears."

Everyone howled with laughter and I could feel my face flush as I hustled to my car. I stood for a moment, slightly disoriented, staring into the trunk full of gear I brought. Suddenly there was a voice behind me.

"Need any help?"

I turned to see two guys approaching.

"Sure," I said. "Thanks."

"We figured it’d be tough carrying all that stuff alone with your beak up your ass." one said with a grin. He had a bulldog build like Rose’s and long hair that was thinning on top. "I’m Al," he said as we shook hands.

"Rob," said the other.

We grabbed what we could from my car and headed in the direction of the spring to find a campsite. A dark blue pup tent occupied the spot I had hoped to get--a flat, grassy area I had noticed on my first visit to the farm. But about a hundred yards farther down the trail we found another level clearing that was big enough for a campsite. Al and Rob helped me set up my tent, then we made another trip to the car for the rest of my gear and supplies. As we worked I got to know and like them very much. I asked Al how he met Rose.

"Went to one of his lectures at Kent State. I was a psychology major with a minor in Eastern Religions, and I thought I was something of an expert on Zen. Rose's lecture was nothing like I'd read about or heard in class so I figured he was a phony.

"When the time came for questions I threw everything I could at him. Hui-Neng, Ramana Maharshi, The Tibetan Book of the Dead. I quoted whatever I could think of. He waited until I was done then pointed at me and said, ‘The first thing you have to do before you study Zen is get your head free of dope.' Just cut through all my bull and nailed me. I guess that’s why I stuck around."

"Yeah, he saw through me pretty good, too," Rob said. He was a soft-spoken man who appeared a few years older than most of the others. He wore wire-rimmed glasses and looked like he spent a lot of time in libraries.

"I'd been reading self-help books and attending encounter groups, sensitivity sessions, stuff like that--anything I thought might help me overcome my shyness and feelings of inferiority. The first Pyramid Zen meeting I went to Rose was there, and afterwards we all went out for a hamburger. I was sitting at Rose's table telling everybody about this radical new therapy I was involved in that was guaranteed to bring people out of their shells.

"Rose looked up from his burger and said, 'Don't waste your time. You want to cure yourself? It's simple. Just hunt up the meanest looking cop you can find and punch him. You may get your head caved in, but you'll never again live in fear.'"

I laughed. "Did you take his advice?"

"I haven’t found a cop mean enough to suit me yet," Rob grinned.

After a few more minutes they went back up to the house. I stayed to unpack and get settled in. By the time I finished it was dusk and a heavy mist was settling on the valley below. I stood for awhile watching it thicken and creep up the mountainside towards me.

Sounds of the evening milking at the dairy farm in the valley drifted up the mountain with great clarity, even though the farm was at least a mile away. The clanging buckets and lowing cows, even the farmer's gentle patter, seemed as close as the gathering mist. Then, all at once I felt incredibly lonely and homesick again, just as I had during my first visit to Rose’s house in Benwood. I sat down under the weight of it and the mood washed over me in great waves of sadness. I couldn't believe that these recurring feelings were simply the result of immaturity, or that I actually missed my home in Pittsburgh after being gone only six hours. It had to be Rose. Somehow being close to him filled me with a nameless sense of loss. Was it something I was going to lose? Or something I long ago lost that he was calling me back to? After awhile the sounds of milking disappeared and I sat in silence as darkness closed in. Suddenly the screech of a large bird startled me from my thoughts. I grabbed a flashlight from my tent and hurried up to the farmhouse, hungry for company.

As I climbed the porch steps I was puzzled by the silence of the house. I opened the creaky screen door and walked softly through the vacant kitchen. Sounds of slight movements were coming from the main room around the corner, so I stepped through the alcove and looked in. The room was packed. Rose and fifteen or twenty people were sitting in attentive silence. Rose sat perfectly erect, expressionless, his pale blue eyes glancing slowly around the room. I moved as quietly as I could just inside the doorway and found a place to stand. After a minute or so I began to feel what I can only describe as an energy that seemed to be both outside me and inside me at the same time. It was a purposeful, perhaps intelligent, force that pervaded the room but seemed to emanate from Rose.

"I know what each of you is thinking," Rose said suddenly.

He turned to a rugged-looking blond boy who appeared to still be in his teens.

"For instance, Eric here's thinking that if his girlfriend showed up tomorrow, he'd leave this place in a minute." His voice sounded slightly different to me. More resonant, perhaps.

Eric shuffled his feet and nodded his head with an embarrassed grin. "I could actually see her driving up in her old blue Toyota." He stroked his sparsely-bearded chin. "I suppose that would be a big mistake, huh?"

"I don't guess destinies. Who knows what a person might have to go through to finally crack his head? But I will say this. Once a person steps on this path he will always be tempted, always challenged. And unless you have an unshakable commitment to this work you'll get side-tracked by everything that comes along. So if you’re serious, you have no choice but to make a vow to yourself and whatever God might be listening that you want nothing out of this life except the Truth. Then you’ll get somewhere.

"And you, Paul," he said, turning to a heavy-set fellow with round, wire rimmed glasses. "As soon as the energy picked up, you thought you were going to be overwhelmed. You were afraid you'd get lost in it and never find your way back out."

A long silence followed. "You're right," Paul said finally. "I blew it. I was scared."

Rose's voice was reassuring. "Fear is nothing to be ashamed of. Everything has to live in fear. If something's afraid, it will rise to the occasion."

"You don't seem be afraid of anything."

"Believe me," Rose said, "no one embarks on a serious spiritual search without a healthy fear of death. Of course, it also takes a bit of courage to go out looking for death before your time, so there’s a paradox involved."

He moved on. "Now Dan here, he's wondering whether or not he can risk dropping that rooster ego he's been carrying all these years."

Dan, who was built like a fireplug and had the face of a boxer, didn't flinch. "That’s about right. What do you think? Should I?"

"That's the wrong way of looking at it. You can't set out to drop an ego intentionally. Too many other egos will rush to its aid. The only thing you can do is keep working, keep focusing your vector until you have a breakthrough that leaves the ego behind.

"And then there's little Davie," he said, glancing over at me. "He feels like he just missed the last stagecoach out of Dodge."

Everyone looked my way as if noticing for the first time I was there. I had been thinking of myself, as usual. Thinking of the sadness and longing that seemed to fill me when I was around Rose.

"Mister Rose, how can a person keep from being overwhelmed by moods?" I said.

"Walk, don’t wobble," he said quickly, almost before I’d finished speaking. "A sane man walks straight all the time." It sounded like an enigmatic fortune cookie, but I nodded my head anyway, as if I understood. He smiled at me, knowing I didn’t have a clue, then softened his tone.

"Moods are the message medium of dreamland, " he said, looking straight at me. "They’re like colored glass through which we view the world. It’s through moods that more permanent states of mind are created. I maintain there’s only three basic moods: Fear, Seduction, and Nostalgia. Ninety percent of what people do in this dream world can be traced to the nostalgic mood. Nostalgia is the language of the soul. It ‘s the inner- man trying to get through the earth-man’s paradigm, trying to communicate with him."

I was caught off guard by the unexpected nature of his explanation and by the way he looked at me as he spoke. When he stopped talking I realized I had taken in almost nothing of what he said. I started to ask him to elaborate, but he had moved on to the boy on my right, a teenager who had apparently been brooding over his parents.

"No one should hate his parents," Rose told him. "They sacrificed their spiritual future for you. They hatched you, then instead of reading or meditating, they spent twenty years working and worrying like hell so that you would survive and have the opportunity to be in this room tonight, if you were so inclined."

And on he went around the room. Somehow he held all our minds in his mind, finding just the right words, expression, and tone to let us know not only what we were thinking, but why we were thinking it. After awhile, people started to drift in and out, grabbing an apple or fixing a peanut butter sandwich. Rose didn't seem to mind. As long as there were people in the room he continued talking.

Gradually, the crowd grew smaller as people left without coming back. Rose ended the meeting by asking what time it was and remarking on the lateness of the hour. At that, everyone headed for the kitchen and started pulling food and snacks from their personal stashes. It was probably just my newness to the Intensive, but I wasn’t hungry or in the mood for conversation. I left without saying anything and made my way back to my tent. All I wanted at that moment was to be alone and think about what had just taken place at the meeting. Minutes after I crawled into my sleeping bag, however, I was asleep.

The next morning I awoke to the sound of a loud engine in the distance. I was conscious that I’d been hearing it for some time, and that the sound had incorporated itself into my dreams. It took me a minute to figure out where I was. The noise seemed to be coming from the direction of the farmhouse so I dressed hurriedly and ran to see what I was missing. As I approached the yard I could see several guys standing around an enormous railroad tie, probably twelve feet long and eighteen inches square. It had apparently been dragged to it's present location by the hulking black truck that was still idling nearby. Dan was unhooking the chain and several others stood staring at the tie like it was a dead body.

"What are you gonna do with that?" I said.

Dan looked up. "Mister Rose wants it loaded onto that truck," he said, pointing to an old stake-body parked a few yards away. "But I don’t know. It’s a monster."

"There's six of us now," I said, anxious to be a part of something.

Dan finished unhooking the chain then reached inside the truck and shut off the engine. "All right," he said. "Let’s do it."

We lined ourselves up evenly along the sides of the tie then squatted down and gave a mighty, noisy heave. Nothing happened.

"Get on the ends," someone said.

We quickly arranged ourselves three to an end and gave it all we had. The tie stayed put.

"We need ropes," Larry said, turning away and heading for a nearby shed. In a few minutes he returned with three thick lengths, which we ran under the tie at evenly spaced locations. Each of us bent to grab an end and got ready to try again.

"There’s no way you're gonna hoist that post onto the truck with ropes," said a familiar voice. Rose was standing several yards away with a milk crate full of what looked like engine parts on his shoulder.

We looked at each other with disgust and determination. How long had he been watching? Nobody wanted to fail in front of Rose.

"Come on, ladies," Dan said, almost under his breath. "Let's give it our best shot. Ready? One, two..."

On "Three!" we heaved and grunted until the veins in our foreheads bulged. The tie never moved.

Rose put down the milk crate and walked over to us. "See if you can get one end of her off the ground, will you?" he said.

All six of us crowded around one end and after a false start or two were finally able to raise one end five feet in the air. Without a word Rose ducked under the middle of the enormous tie and stood up, taking the full weight of it on his shoulder.

"Now," he said, "get the damn thing balanced."

We scurried like squirrels for positions, bumping into each other, shouting orders, no one wanting to be solely responsible for the crushing of the Master.

We must have looked like the keystone cops to Rose. "Hell, just get out of the way," he said finally, and with an incredible display of strength and speed, raced to the stake body and threw the tie onto the truck bed. The heavy springs heaved and groaned under it’s massive weight.

"I hate to see anything die slow," he said.

We just stood there, staring at the tie and then each other.

"Mister Rose," Dan said, "how the hell'd you do that? Did you use between-ness on that thing, or what?"

Rose pulled a white handkerchief from his pocket and wiped his brow.

"Yeah, I got in between a bunch of deadheads and lifted the post onto the truck."

We all laughed, except Phil, who was still too stunned. "I can’t believe it," he said. "That thing is huge!"

"The power wagon even had trouble dragging it up from the racetrack," Dan said, gesturing to the rusty black vehicle that had woke me up. It looked like a tow truck from the 1950’s. On the battered doors were painted the words "Farm Use," and there were several bullet holes in the body, including one that had turned the windshield into an intricate spider web of cracks.

"The engine’s about shot on that thing," Rose said. "Doesn’t have much compression anymore."

"Looks like somebody’s been using it for target practice," I said.

"Yeah, it took some hits during the shoot-out," Rose said.

"Shoot-out?" I was not sure I'd heard correctly.

"We had a little trouble out here a few years back when I was first trying to get a group started. I had some real weirdoes staying out here. Dopeheads, hippies." He looked around at our faces.

"You was here that time, wasn’t you, Pete?"

Pete, a tall boy with close-cropped hair, nodded. "Yeah, I’m the only one left from those days. The locals had never seen anything like us, I guess. It made them nervous."

"The locals didn't know what was going on out here," Rose went on, "but whatever it was they aimed to put a stop to it. One night a couple carloads of hillbillies pulled up in front of the house at about two in the morning and started shooting up the place. Bullets were coming through the windows and the walls."

Rose shook his head at the memory and wiped his brow again.

"Inside was a real circus," he went on. "We grabbed my hunting rifles and returned fire. These hippies on my place were always preaching peace and love, but when the shooting started they could really handle the rifles. This one speed freak, what was his name?"

"Rick," Pete said.

"Right, right. He was loading and firing a single-shot rifle so fast it sounded like a machine gun."

"Anybody hurt?" I asked.

"Nobody inside the house. One of the boys in the cars got shot. I got arrested for it even though the hillbillies attacked my place and fired on us first."

"But a man's got a right to defend his property," I said.

"It was a young kid who got hit in the car. He came from one of the bigger clans in the valley, and I guess the cops figured they had to arrest somebody. They put me in handcuffs and shoved me in the back of a cruiser. My son was living out here at the time, you know. He was about twelve then. A bullet ripped through the trailer where he was sleeping about a foot above his head. If something would have happened to him, there would’ve been real trouble, believe me."

"What happened after your arrest?" I asked.

"I posted bail and came back out to the farm. But as I sat there in the farmhouse it hit me: this could be the end of it. I could lose the farm, my family, the group, everything. And even though I can never forget this world isn't real, once it starts affecting you like it is real, then you have no choice but to react.

"So I made up my mind to fight--to protect my farm, my family, my work. To die or kill somebody if I had to. Because even though the group was just a bunch of potheads, at least it was a start. If I let the hillbillies scare them off then the serious people who might come in the next wave would have no place to settle. Besides, I’d made up my mind early in life that no matter what happened to me I’d never give in to fear.

"I’ve been asked why I did this, why I took up a gun to protect my farm. Well, I did it because those people were struggling for purity, struggling to become as little children. And you’ve got to protect that struggling, just like you’d protect a little child."

We stood there in silence for a moment, then Rose looked at our wrists. "Anybody got a watch? It's almost eight, isn't it?"

With that, everyone began to drift off and Rose walked into the house. I noticed several people starting up the hill across the road and decided to follow. When I caught up to them I fell in step with Phil.

"Where we going?" I asked him.

"The pit."

"The pit?"

"You’ll see."

"See what? What’s the daily schedule?"

"There's no schedule. The only planned activity is the evening meeting."

"Well, eight o'clock must mean something. Everyone scattered. "

"If you volunteered for physical work that’s when it starts," he said. "Ends at noon. Everybody else spends the day pretty much as they please."

"What’s Mister Rose going to do now?"

"Eat breakfast, probably. Maybe go into town and check his mail."

The "pit" turned out to be an enormous hole in the earth, probably eighty by forty feet, and five or six feet deep. Around the perimeter was a cement foundation, with brick pillars begun at the corners. Everyone grabbed a pick or shovel and began working.

"What’s all this?" I asked Phil.

"It will be a group community building someday," Phil said with a straight face, "Right now it’s a hole."

I was truly amazed. "You did this with picks and shovels?"

Phil grinned at me then picked up a shovel and jumped in. For awhile I just stood and watched. There were nine or ten men in the pit and they worked like they'd been together for some time. The pickers broke up the hillside and the shovelers loaded the loosened rocks and dirt into a wheelbarrow. Then Dale, the biggest of the crew, stepped between the handles, while two others grabbed ropes looped through the front of the wheelbarrow.

"Mules!" Dale yelled. The two front men pulled while Dale lifted and pushed. The wheelbarrow picked up speed, until they were practically running up the wobbly planks that led out of the pit. Once on level ground, Dale took the load another twenty yards and dumped it over the steep hillside with a triumphant shout.

It looked like good, clean, dirty work, so with a shrug I jumped in. Soon I was swinging a pick and taking my shifts as a mule. The first few minutes were exhausting, even overwhelming, but once I got a second wind I began to enjoy it.

By noon I was exhausted but happy. I felt I'd given a decent account of myself and the others no longer seemed like intimidating strangers. We all washed up at the spring, then I returned to my campsite for lunch. Afterwards I hustled back up to the farmhouse for whatever was next on the agenda. But Phil was right. There was no agenda. Everyone had their own routines and were either busying themselves with some small tasks, or had gone off by themselves to read or meditate.

I was too tired for physical activity and too listless to sit still for any mental work. The campsite proved to be an impossible place to do anything. The heat inside the tent was as unbearable as the bugs were outside. Around mid-afternoon I wandered back up to the farmhouse and saw that Rose's van had returned. When I was unable to locate him in the house or yard, I asked Phil where he was.

"Same place he is every day at this time. Up in the pit, laying bricks."

"Is it okay to go up there while he's working?"

He gave me his by now familiar look of slightly irritated condescension. "I guess so. As long as you don't get in the way."

When I reached the top of the hill, I realized why the pick and shovel work was a morning job. The late afternoon sun was hot and merciless in the shadeless pit. Rose was standing on a step ladder over one of the pillars, carefully laying bricks. Two guys from Ohio--Art and Sandy--were cleaning and hauling used bricks from a mammoth pile about thirty feet from the pit. Frank, from the Pittsburgh group, was mixing cement with a hoe in a large, encrusted mortar box. The three young men were sweating profusely in their shorts and t-shirts, yet Rose seemed cool and dry in long pants, long-sleeve shirt, and a wide straw hat.

I watched him lay brick after brick with his thick, sunburned hands. Were it not for Rose's methodically slow pace and the clumsiness of his helpers, they could have been mistaken for a father-and-sons contracting team laying bricks anywhere on earth. There was no philosophy, no confrontation, no Zen. What talk there was between them was brief and direct, and concerned only bricks and mortar, strings and levels.

My initial impulse was to offer my help, but then I thought better of it. In spite of their silence and attention to the task at hand, something else seemed to be taking place between them. Something I wasn't sure I should interrupt. I turned and walked away, content to wait until the evening meeting to spend some time with Rose.

But when I returned from my tent after dinner, Rose's van was gone. I learned to my surprise that Rose rarely stuck around for evening meetings, although there was considerable disagreement in the group as to whether he was purposely leaving us to our own devices, or simply had more important commitments in town.

The evening meetings turned out to be mostly confrontation sessions, and whether it was because we had become so "intense," or simply because we were eighteen roosters cooped up without any hens, the sessions were harsh and sometimes even brutal. No one hesitated to tell you what was wrong with you, and if your feelings got hurt, that was just another ego you'd get confronted about. I was constantly amazed that there were no hard feelings afterwards. In the mornings guys who had been at each other's throats the night before worked side by side in the pit, joking, trading barbs and stories.

A recurrent topic of conversation in the pit was Rose, and I noticed that as soon as someone mentioned his name or started recounting an incident all other conversation stopped. As well as Rose seemed to know each of us, none of us seemed to have even the vaguest appreciation of who or what he was. Every new story from someone else was like a clue, a piece of a puzzle, and although no one said it outright, I think we all sensed that no individual could ever solve him. Only by chipping in our little pieces would the puzzle come together.

One day we were talking about how lucky we were to meet Rose, and offering our theories as to why he seemed to take such a special interest in us. Craig, a sturdy, jovial boy who had lived for awhile in South America, suggested we had earned our way here by some past actions, or karma. Someone else said it was destiny. I said I thought that Rose saw something inside each of us, some great hidden potential. Each of our theories had the common thread that we were somehow "chosen."

Dan, swinging his pick with both grace and power, had a minority view.

"Bullshit. You're just here, that's all." We waited, but Dan was a man of few words.

Finally Rob asked, "Do you want to explain that?"

Dan kept swinging as he talked, spitting out phrases on the downstroke. "November TAT meeting. Last year. We were all sitting in the room off by the kitchen. Rapport. Energy. Lots of juice--the place was humming."

"I remember," said Scott, a quiet engineering student from Carnegie Mellon. "The time with Bob Martin, right?"

"You got it," Dan said, still swinging. "Bob's an old friend of Rose's. An alcoholic. He’s a royal pain when he's drunk, but impossible to be around when he's sober."

"In his own way, Bob’s an incredible guy, though," Scott said. "Literally a genius at math, physics. He knew Einstein personally. He’s also read more esoteric philosophy than anyone on earth. That’s how he and Rose got hooked up. The trouble with Bob, though, is he can’t live what he knows. Alcohol and women are his life." Scott stopped talking and looked to Dan, remembering, perhaps, that it was Dan’s story.

Dan swung the pick in silence a few times as if considering whether to go on. Then he stopped and leaned forward on the handle, catching his breath.

"Bob begged Rose to help him that day. Said he'd taken the cure, been to AA, tried everything but just couldn't stay on the wagon. Rose just looks at him a minute then stands up and puts his hand on Bob's head. He holds it there for about ten seconds then jerks it away like he was attacked by something. And when his hand came off it was like all the demons in Hell flew out of Bob's head."

We all looked to Scott, as if expecting a more traditional explanation.

"That's about right," Scott said, nodding thoughtfully. "I remember it was a real still day. There wasn't any breeze outside at all, but suddenly a rush of wind blew a backdraft through the wood stove, scattering ashes all over the floor. Mister Rose's face got red. Beet red, redder than I've ever seen it. Veins were popping out on his head, and even though it's cold he starts sweating like crazy. I seriously thought he was going to have a heart attack. And meanwhile Bob is literally beaming--happier than I've ever seen him. Like he’s just been set free."

Dan picked up the story again. "After a minute or so Mister Rose walks out to the dining room and a few seconds later I follow him because, like Scott says, I think he might keel over and have the ‘big one.’ There was Rose sitting at the table, crying. Any you guys seen Rose cry?"

No one had. I couldn't even imagine it.

"Me either. I'm real concerned and I say to him, 'Mister Rose, he ain't worth it.' Rose just looks up at me with tears running down his face--not even trying to wipe 'em away--and says, 'Who am I to say?'"

We all stood in motionless silence for a few moments, then Dan grabbed his pick and went back to work.

"So don't go pinning medals on each other just because Mister Rose lets you hang around," he said between swings. "He works with whoever comes through the door. He’s willing to fight and die for us, yeah, but not because we’re special. It’s because were here, that’s all. When we get scared or bored and go back to our games, he'll dedicate his life to teaching whoever comes along next."

8

ИНТЕНСИВ

Интенсив на ферме начинался с июня. Я решил пол-лета проработать и присоединиться в середине июля. Кроме того, я позвонил Роузу и спросил, можно ли мне пока что приезжать на выходные.

«Нет,» – ответил он резко, – «ферма закрыта для всех, кто не участвует в интенсиве. Мне не нужны гости, которые налетают поживиться мёдом.»

Приехав, наконец, на ферму, я поразился количеству машин и движению, кипевшему тут. Когда я был здесь два месяца назад, на ферме, пустынной и аскетической, царили интимность и уединение. Теперь же парковочная площадка была заполнена старыми фургонами и ярко раскрашенными легковушками, а склон вдоль дороги был уставлен палатками. Во дворе молодые люди, многие из которых были длинноволосыми и бородатыми, группками сидели на террасе или развалились под здоровенным платаном, росшим в углу двора. Я вдруг почувствовал себя посторонним. Двух членов группы, которых я знал лучше всего, Ли и Оги, на интенсиве не было. Ли в последнее время гораздо меньше участвовал в питтсбургской группе, а Оги работал над созданием новых групп.

Я поздоровался с несколькими, кого знал, и был представлен тем, с кем ещё не был знаком. В целом, никто не выказал неприязни, но их отчужденность дала понять, что на меня смотрят как на опоздавшего, которому предстоит выплатить массу задолженностей, прежде чем он станет одним из них. В попытке завязать разговор я спросил у знакомого парня, чем они занимались до сих пор.

«Рытьём,» – ответил он и все засмеялись. Я улыбнулся и кивнул, но не стал продолжать эту тему.

«А где мистер Роуз?» – спросил я. – «Мне, наверно, надо отметиться как-то.»

«Внутри. Если понадобится коридорный, – только позвони.» – Все снова рассмеялись. Я сделал ручкой и направился к дому. Отворив сетчатую дверь и пройдя в маленькую кухню, я услышал голос Роуза из узкой столовой справа.

«Как это ты заявился сюда совсем без еды? Ты что, думал, тут коммуна?» – Роуз стоял, прислонившись к древнему холодильнику, и смотрел в лицо костлявому юнцу, который вжался спиной в железный шкаф.

«Ну да, я так считал.» Последовало несколько сдавленных смешков среди ребят, сидевших за длинным, загромождавшим комнату, деревянным столом. «Мне казалось, что на дзен-ритрите так и должно быть.»

«Не издевайся,» – сказал Роуз комично, но с раздражением достаточным, чтобы никто не рассмеялся, – «Я бы скорее спалил это место дотла. Стоит только нивелировать индивидуальность, как вся группа автоматически скатывается на уровень наименьшего общего знаменателя. Фил здесь?»

Он оглянул помещение. Увидев меня, он сказал «привет» и продолжал.

«Ну, да ладно. Когда Фил со своей подружкой подтянулись прошлым летом, тут уже жили несколько людей: Оги, Фрэнк с женой и...» – он повернулся к кому-то из сидевших за столом. – «Как звали того амфетаминового торчка?»

«Рик,» – ответили ему.

«Да, – Рик. И вот в первый же свой вечер здесь Фил сказал: “Давайте сделаем рагу. Мы все сможем что-нибудь кинуть в кастрюлю.” Идея всем понравилась. Это – делиться. Это – духовно. И вот, Фрэнк дал немного риса и картофель, Оги – кусок жареной лопатки, – у него всегда есть мясо. Этот парень может съесть говяжий окорок в один присест. Не помню, что было у наркомана. Но, когда дошла очередь до Фила, он лезет в грязный рюкзак и вынимает оттуда гнилую луковицу и чахлую морковину. Таков был его вклад в рагу.

И таков,» – сказал Роуз, завершая, – «был наш первый и последний эксперимент с коммунальной жизнью. На этой ферме никто не попользуется другими, пока я жив.»

Но тощий юноша не сдавался. – «А вы не думаете, что при большем терпении к этим людям, они бы подправились и смогли жить в справедливости и гармонии? То есть, жизнью коммуны?»

«Терпении?» – воскликнул Роуз. – «Думаешь, у меня нет терпения? Да если б я имел хоть немного здравого смысла, я бы давным-давно заколотил это место досками. Ты не поверишь, какие номера тут люди откалывали.»

И он начал перечислять. То был не короткий список. Кто-то сломал его почвофрезу, пытаясь довести каменистое высохшее русло до сада. Двое других весь день швыряли ножи в большой древний платан во дворе и почти угробили его. Еще кто-то вырезал сиденье в одном из старинных плетёных кресел Роуза, чтобы водрузить в нужнике в качестве унитаза. И прочая, и прочая. Парни за столом ухохатывались, хватаясь друг за друга.

Мне тоже было смешно, но я не забывал о машине, полной вещей, которые мне надо было дотащить до рощи и к сумеркам разбить лагерь. Я ждал случая вежливо уйти, но казалось, что вереница критикуемых балбесов нескончаема. В конце-концов я сдался и направился к двери.

Роуз остановился на полуслове. «Не обращайте внимания на Дэвида Голда,» – сказал он, достаточно громко, чтобы быть уверенным, что я слышу. – «По-правде, он не такой уж недружелюбный. Просто он изнурён, всё лето занимаясь в Питсбурге подражанием птице гуфу.»

«Птице гуфу?» – спросил кто-то.

«Птица гуфу такая смущённая, что летает по кругу, который всё сжимается и сжимается, пока она не утыкается клювом в задницу и не исчезает.»

Все завыли от смеха и я почувствовал, как горит моё лицо, пока пробирался к машине. Потерявши нитку, я какое-то время стоял, уставившись в багажник, полный привезенных мной вещей. Внезапно за спиной послышался голос.

«Помощь не нужна?»

Я повернулся и увидел двух приближавшихся парней.

«Конечно,» – сказал я, – «спасибо.»

«Мы сообразили, что трудновато перетащить всё это в одиночку, да ещё клювом к заднице,» – сказал, ухмыляясь, один из них. У него было крепкое телосложение невысокого роста как у Роуза и длинные волосы, редевшие на макушке.

«Я Эл,» – сказал он, пожимая мне руку.

«Роб,» – сказал другой.

Мы ухватили из машины, сколько смогли, и пошли в направлении источника, подыскивая место для стоянки. Место, на которое я надеялся, – ровная, травянистая площадка, примеченная мной в первый приезд, оказалась занята тёмно-синей палаткой. Но примерно через сотню ярдов вниз по тропе мы нашли еще одну плоскую пустошь, достаточную для лагеря. Эл и Роб помогли мне поставить палатку и мы отправились за остальными вещами и припасами. За работой мы стали ближе и они мне очень понравились. Я спросил Эла, как он повстречал Роуза.

«Пришел на одну его лекцию в кентском университете. Мой специальный предмет – психология, а неосновной – восточные религии, и я был уверен, что я – вроде эксперта по дзен. Лекция Роуза ничем не походила на то, что я читал или слышал на курсе, так что я решил, что он шарлатан.

Когда стали задавать вопросы, я вывалил ему всё, что мог. Хуэй-нэн, Рамана Махарши, Тибетская книга мертвых. Я цитировал всё, что ни приходило в голову. Он дождался, когда я закончу, а потом показал на меня и сказал: “Первое, что тебе следует сделать перед тем как изучать дзен, – это освободить голову от дурмана.” Просто прорвался сквозь всю мою чушь и пригвоздил меня. Думаю, поэтому я тут и остался.»

«Ага. Он и меня увидел насквозь,» – сказал Роб. Это был мужчина с тихим голосом, который казался старше большинства остальных на несколько лет. Он носил проволочные очки и выглядел так, как будто провел уйму времени в библиотеках.

«Я читал самоучители и посещал группы обсуждения, психотерапевтов, всё в этом духе, – и думал, – ничто не сможет мне помочь преодолеть застенчивость и чувство неполноценности. В первый раз, когда я пришел на встречу дзен-Пирамиды, Роуз был там; потом мы вышли за гамбургерами. Я сидел за одним столом с Роузом, рассказывая всем об одной радикальной новой терапии, которой я занялся и которая гарантированно вытаскивала людей из их скорлуп.

Роуз взглянул из-за своего гамбургера и сказал: “Не трать время. Хочешь исцелиться? Это элементарно. Просто отыщи самого дохлого полицейского, какого только сможешь, и двинь его. Может на голове у тебя и появится вмятина, но ты никогда больше не будешь жить в страхе.”»

Я рассмеялся. – «И ты воспользовался его советом?»

«Я еще не нашел копа, достаточного слабого, чтобы меня это устроило,» – усмехнулся Роб.

Через несколько минут они ушли в дом, а я остался, чтобы распаковаться и устроиться. Когда закончил, уже темнело и обильный туман собирался в долине внизу. Некоторое время я стоял, наблюдая как он густеет и сползает по склону, на котором я находился.

Звуки вечерней дойки на молочной ферме в долине достигали горы с изумительной ясностью, хотя до фермы было не меньше мили. Звяканье вёдер и мычание коров, даже ласковое приговаривание фермера казались столь же близкими как и собирающийся туман. И тут меня внезапно охватили чрезвычайное одиночество и тоска по дому, – такие же, как я испытал при первом посещении дома Роуза в Бенвуде. Под тяжестью этого чувства я опустился на землю и через меня перекатывались гигантские волны печали. Мне не верилось, что причиной этой возвращающейся эмоции была просто моя незрелость или то, что я соскучился по дому в Питсбурге, который отставил лишь шесть часов назад. Это было связано с Роузом. Каким-то образом пребывание возле него наполняло меня невыразимым чувством утраты. Было ли это о чём-то, что мне предстояло потерять? Или о чём-то, что я потерял давно-давно, и к чему он звал меня вернуться? Через какое-то время звуки дойки прекратились и я сидел в тишине, окутанный темнотой. Резкий крик большой птицы заставил меня вздрогнуть и очнуться. Я схватил из палатки фонарик и, жаждая общества, заторопился в дом.

Взбежав на террасу, я был озадачен тишиной в доме. Я отворил скрипучую сеточную дверь и тихо прошел через пустую кухню. Из главной комнаты, располагавшейся за углом, доносились звуки осторожных движений, и, зайдя в нишу, я заглянул внутрь. Комната была полна народу. Роуз и еще пятнадцать – двадцать человек сидели в абсолютном молчании. Роуз сидел совершенно прямо, безо всякого выражения, и его светло-голубые глаза медленно скользили по комнате. Я тихо, как только мог, проскользнул за дверь и нашел место, где встать. Примерно через минуту я почувствовал то, что могу описать только как энергию, которая находилась одновременно и снаружи, и внутри меня. Это была целенаправленная, возможно разумная, сила, которая пронизывала комнату, но казалась исходящей от Роуза.

«Я знаю, что думает каждый из вас,» – сказал он вдруг.

Он повернулся к крепкому белобрысому малому, который, казалось, задержался в тинейджерском возрасте.

«Вот Эрик, к примеру, думает, что если бы завтра показалась его подружка, то он в минуту уехал бы отсюда.» – Его голос, как мне показалось, звучал иначе, чем обычно. Более звучно, что-ли.

Эрик шаркнул и кивнул со смущенной ухмылкой. – «Я прямо видел, как она едет в своей старой синей тойоте.» – Он погладил свой редко заросший подбородок. – «Полагаю, это была бы большая ошибка, да?»

«Я не читаю судеб. Кто знает, через что человеку предстоит пройти, чтобы наконец его голова раскололась? Но, вот что скажу. С того момента как человек встал на этот путь, его всегда будут преследовать вызовы и соблазны. И если у тебя нет неколебимой приверженности к этой работе, ты будешь сбиваем с пути всем, что попадется. Поэтому, если ты серьезен, у тебя нет другого выбора, кроме как поклясться себе и какому угодно Богу, который может услышать, что ты не хочешь от этой жизни ничего, кроме Истины. Тогда ты чего-нибудь достигнешь.»

«А ты, Пол,» – сказал он, повернувшись к здоровяку в круглых проволочных очках. – «Как только энергия поднялась, ты подумал, что она тебя затопит. Ты испугался, что потеряешься в ней и никогда не найдёшь пути обратно.»

Повисла долгая тишина. «Вы правы,» – сказал Пол, наконец. – «Я упустил это. Испугался.»

Роуз сказал с ободряющей интонацией. – «Страх это не то, чего следует стыдиться. Все принуждены жить со страхом. Если кто-то боится, он встретит вызов во всеоружии.»

«Вы не кажетесь боящимся чего-либо.»

«Поверь мне,» – сказал Роуз, – «никто не вступает в серьезный духовный поиск без здорового страха смерти. Конечно, также требуется и немного смелости, – чтобы выйти навстречу смерти до отмеренного срока. Такой здесь парадокс.»

Он продолжал.

«Так, теперь Дэн. Он размышляет, стоит ли рискнуть и отказаться от того задиристого эго, с которым он носился все эти годы.»

Дэн, который выглядел как качок и имел лицо боксера, отреагировал тут же, – «это правда. Вы что думаете? Должен?»

«Ты неправильно на это смотришь. Ты не можешь намеренно собраться и отказаться от какого-то эго. Слишком много других эго бросятся ему на помощь. Ты можешь делать только одно: продолжать работать, продолжать фокусировать свой вектор, пока не случится прорыв, который оставит эго позади.»

«А ещё у нас есть маленький Дэйви,» – сказал он, бросая на меня взгляд. – «Он чувствует себя так, будто только что упустил последний шанс драпануть.»

Все посмотрели на меня, словно только теперь заметили, что я здесь. А я, как обычно, был занят мыслями о себе. Мыслями о печали и тоске, которые, казалось, наполняли меня, когда я был вблизи Роуза.

«Мистер Роуз, как можно удержаться, чтобы не быть захлёстнутым настроением?» – спросил я.

«Идти, не колебаться,» – быстро ответил он, почти ещё до того, как я закончил вопрос. – «Здравый человек всё время идет прямо.» Это прозвучало как загадочное послание в печенье удачи37, но я всё равно кивнул, будто бы понял. Он улыбнулся мне, зная, что у меня нет разгадки. Тон его смягчился.

«Настроения – это посланцы с сообщениями в страну грёз,» – сказал он, глядя на меня в упор. – «Они – словно цветное стекло, сквозь которое мы смотрим на мир. Это благодаря настроениям формируются более постоянные состояния ума. Я утверждаю, что существуют только три базовые настроения: Страх, Соблазн и Ностальгия. Девяносто процентов из того, что делают люди в этом мире снов, может быть подведено под состояние ностальгии. Ностальгия – это язык души. Ею внутренний человек пытается проникнуть сквозь призмы земного человека, пытается общаться с ним.»

Я был обезоружен его необычным объяснением и тем, как он смотрел на меня, пока говорил. Когда он замолчал, я сообразил, что почти ничего не воспринял из сказанного мне. Я начал было просить разъяснений, но он уже перешел к парню справа от меня, тинейджеру, который, очевидно, пережевывал обиду на родителей.

«Никому не следует ненавидеть своих родителей,» – сказал ему Роуз. – «Ради тебя они пожертвовали своим духовным будущим. Они вЫносили тебя, а затем, вместо того, чтобы читать и медитировать, они провели двадцать непростых лет в заботах и беспокойстве, чтобы ты выжил и имел возможность быть сегодня в этой комнате, если ты того хочешь.»

И он так прошел по всей комнате. Каким-то образом он держал наши умы в своем уме и запросто находил нужные слова, интонацию и выражение лица, чтобы донести до нас не только то, что мы думаем, но и почему мы это думаем. Вскоре люди начали ходить туда и сюда, чтобы взять яблоко или сготовить бутерброд с арахисовым маслом. Роуз на это, казалось, не обращал внимания. Пока в комнате кто-то оставался, он продолжал говорить.

Постепенно толпа поредела, поскольку люди стали расходиться. Роуз закончил встречу, спросив время и отметив, что на час задержались. Тут все направились на кухню и начали вытаскивать продукты и тормозки из персональных припасов. Возможно, тут просто сказывалась непривычная для меня атмосфера интенсива, но мне не хотелось ни есть, ни общаться. Я ушел, не сказав никому ни слова, и добрался до своей палатки. Всё, чего мне хотелось – это побыть одному и поразмышлять о происходившем на встрече. Однако, забравшись в спальный мешок, через несколько минут я уже спал.

Следующим утром меня разбудил мотор, громко тарахтевший в отдалении. Я понял, что слышу его уже какое-то время, и что он даже проник в мой сон. Мне потребовалась минута, чтобы понять, где я. Шум казался исходящим со стороны дома, поэтому я поспешно оделся и побежал посмотреть, что там без меня происходит. Добравшись до двора я увидел нескольких ребят, стоявших вокруг гигантской железнодорожной шпалы, футов двенадцати в длину и дюймов восемнадцати с торца. Было ясно, что к этому месту ее притащил массивный черный пикап, который всё ещё тарахтел рядом. Дэн отцеплял цепь, другие же стояли и пялились на шпалу, как на мертвеца.

«Что вы собираетесь с ней делать?» – спросил я.

Дэн поднял голову. «Мистер Роуз хочет погрузить её туда,» – сказал он, указав на старый грузовик с открытой платформой, находившийся в нескольких ярдах, – «но как – не понятно. Этакое чудище.»

«Нас тут шестеро,» – сказал я, радуясь возможности в чём-то поучаствовать.

Дэн закончил отцеплять цепь, сунулся в кабину и заглушил мотор. «Порядок,» – сказал он, – «ну, давайте.»

Мы выстроились поровну с каждой стороны шпалы, присели и сделали мощный и шумный рывок. Ничего не случилось.

Кто-то сказал, – «возьмемся за концы.»

Мы быстро встали у концов по-три и изо всех сил поднатужились. Ничего.

«Нужны веревки,» – сказал Лари и направился к сараю поблизости. Через несколько минут он вернулся с тремя толстыми отрезами, которые мы пропустили под шпалой в равноудаленных местах. Все взяли по концу и приготовились к очередной попытке.

«Эдак столб на грузовик не втащить, да ещё веревками,» – раздался знакомый голос. В нескольких ярдах стоял Роуз с ящиком, заполненным чем-то, похожим на детали мотора, с которым он возился.

Мы переглянулись с неудовольствием и решимостью. Как долго он тут уже наблюдает? Никому не хотелось сплоховать на его глазах.

«Ну, девочки,» – едва слышно произнес Дэн. – «Пусть это будет наш лучший рывок. Готовы? Раз, два...»

На «три!» мы начали тужиться и кряхтеть так, что на висках повздувались жилы. Шпала не двигалась.

Роуз поставил ящик и прошел к нам. «Посмотрим, поднимете ли вы один конец. Сможете?» – спросил он.

Мы столпились вшестером у одного конца и после одной или двух неудачных попыток, нам удалось наконец поднять его на пять футов. Ни сказав ни слова, Роуз поднырнул под середину чудовищной шпалы и принял весь ее вес на себя.

«Теперь,» – проговорил он, – «выровняйте эту чертовину.»

Мы засуетились как белки, подыскивая место, толкаясь и выкрикивая команды. Никому не хотелось одному оказаться ответственным за сокрушение Мастера.

Для Роуза мы, должно быть, выглядели как кейстоунские полицейские38. «Чёрт, просто уберитесь с дороги,» – в итоге выговорил он и, демонстрируя потрясающие силу и сноровку, подбежал к платформе и свалил шпалу туда. Мощные пружины просели и заскрипели под её тяжестью.

«Не могу смотреть, когда что-то помирает долго,» – произнес он.

Мы стояли и только пялились на шпалу и друг на друга.

«Мистер Роуз,» – сказал Дэн, – «как, чёрт возьми, вам удалось? Вы промежуточность для этого использовали или как?»

Роуз достал из кармана белый платок и вытер лоб.

«Ага, зашел промежду толпы остолопов и свалил столб на грузовик.»

Мы все рассмеялись, за исключением Фила, не оправившегося от изумления. «Не могу поверить,» – проговорил он. – «Потрясающе!»

«Даже внедорожник её едва приволок с трека,» – сказал Дэн, махнув на ржавый автомобиль черного цвета, который и разбудил меня. Это был буксировочный грузовичок 50-х годов. На потрепанных дверях были надписи «для фермы»39, а в кузове красовалось несколько пулевых дырок, включая и лобовое стекло, разошедшееся причудливой паутиной трещин.

«Теперь мотор сдохнет после этого,» – сказал Роуз. – «Компрессия упала.»

«Грузовик, похоже, служит кому-то для учебной стрельбы,» – сказал я.

«Да уж, ему досталось во время перестрелки,» – ответил Роуз.

«Перестрелки?» – я не был уверен, что расслышал правильно.

«У нас были здесь небольшие проблемы несколько лет назад, когда я пытался создать первую группу. У меня тут на улице настоящие извращенцы жили. Торчки, хиппи.» – он провел взглядом по нашим лицам.

«Ты был здесь тогда, Пит, не так ли?»

Пит, высокий короткостриженный парень, кивнул. – «Угу, я единственный, кто с тех дней остался. Местные, похоже, никогда не видели людей вроде нас. Они всполошились.»

«Что тут творится, местные не знали,» – продолжил Роуз, – «но, что бы ни было, они решили положить этому конец. Одной ночью, около двух, перед домом останавливается пара машин с деревенскими и открывает стрельбу. Пули залетали в окна и сквозь стены.40»

Роуз покачал головой, вспоминая, и вытер лоб еще раз.

«Внутри натуральный цирк был,» – продолжил он. – «Мы похватали мои охотничьи винтовки и ответили. Эти хиппи, что были тут, всё время проповедовали мир да любовь, но когда пошла пальба, они отлично поладили с винтовками. Этот амфетаминовый торчок – как его звали-то?»

«Рик,» – подсказал Пит.

«Да, верно. Так он заряжал и стрелял из однозарядной винтовки с такой скоростью, что стучало как пулемет.»

«Кто-нибудь пострадал?» – спросил я.

«В доме никто. Подстрелили одного парнишку в машине. Из-за этого меня арестовали, несмотря на то, что деревенские напали на мой дом и открыли огонь первыми.»

«Но ведь у человека есть право защищать своё имущество,» – сказал я.

«Попали в подростка, который сидел в машине. Он принадлежал к одному из влиятельных кланов в долине и, как я понимаю, копам надо было кого-то арестовать. Они надели на меня наручники и запихнули в патрульную машину. Прикинь, мой сын жил тогда не в доме. Ему было двенадцать. Пуля прошла сквозь трейлер, в котором он спал, всего футом выше его головы. Можешь мне поверить: если бы с ним что-нибудь случилось, в этом они не нашли бы особой проблемы.»

«Что было после вашего ареста?» – спросил я.

«Я внёс залог и вернулся на ферму. Но когда сел в доме, меня ударило: ведь это могло быть концом всего. Я мог потерять ферму, семью, группу – всё. И хотя я никогда не забывал о том, что этот мир нереален, стоит только начать переживать из-за него, как из-за реального, – и у тебя не оказывается иного выбора, кроме как реагировать.

Поэтому я принял решение бороться – защищать мою ферму, мою семью, мою работу. Умереть или убить, если придется. Потому что, хоть та группа и была просто собранием придурков, но это было начало. Если я позволю деревенским распугать их, тогда у серьезных людей, кто может придти на следующей волне, не окажется места, где пристроиться. Кроме того, ещё раньше в своей жизни я принял решение: что бы со мной ни случилось, я никогда не поддамся страху.

Меня спрашивали, почему я так поступил – поднял ружье, чтобы защитить ферму. Так вот, я это сделал потому, что те люди боролись за непорочность, старались стать как дети41. И ты обязан защищать эту жажду так же, как ты защищал бы ребенка.»

Мы немного постояли в молчании, затем Роуз взглянул на наши запястья. – «У кого есть часы? Почти восемь, так?»

После этого все стали потихоньку расходиться, а Роуз зашел в дом. Я заметил нескольких людей, взбиравшихся по склону за дорогой, и решил присоединиться. Я нагнал их и поравнялся с Филом.

«Куда идем?» – спросил я у него.

«К яме.»

«Какой яме?»

«Увидишь.»

«Что увижу? А каков дневной распорядок?»

«Нет распорядка. Единственное запланированное мероприятие – вечерняя встреча.»

«Да, но восемь часов что-то означает? – ведь все разбежались.»

«Если ты доброволец на физическую работу, то это время ее начала,» – ответил он. – «Конец в полдень. Остальные проводят день, как им заблагорассудится.»

«А мистер Роуз чем сейчас занят?»

«Наверное, завтракает. Может, поехал в город посмотреть почту.»

Ямой оказался здоровенный котлован, – должно быть, восемьдесят на сорок футов и пять или шесть в глубину. По периметру шел цементный фундамент с начатками кирпичных колон по углам. Все разобрали кирки и совковые лопаты и принялись за работу.

«Что это?» – спросил я у Фила.

«В один прекрасный день это будет дом общины,» – ответил Фил с серьезным видом. – «Прямо сейчас – это котлован.»

Я был в самом деле изумлен. – «Вы сделали это кирками и лопатами?»

Фил улыбнулся мне, затем подобрал лопату и спрыгнул. Какое-то время я просто стоял и смотрел. В яме было девять или десять человек и было ясно, что они работают вместе не первый день. Те, кто с кирками, крушили склон, а кто с лопатами – загружали отбитые камни и грунт в тачку. Затем Дейл, как сильнейший в команде, встал к ручкам тачки, а еще двое взялись за веревки, привязанные к ее передку.

«Н-но, мулы!» – гаркнул Дейл. Двое впереди потянули. Дейл приподнимал и толкал. С разбега они выкатили тачку по гнущимся доскам наверх из ямы. Оказавшись на поверхности, Дейл прокатил её еще двадцать ярдов и с триумфальным возгласом опрокинул с крутого склона.

Это выглядело чистой и пристойной работой с грязью, так что, подрыгав плечами, я соскочил вниз. Вскоре я махал киркой и поочередно исполнял роль мула. Первые несколько минут дались нелегко, даже очень, но, после того, как открылось второе дыхание, я стал получать удовольствие.

К полудню я был изнурён, но счастлив. Я чувствовал, что зарекомендовал себя хорошо, и ребята больше не смотрят испуганными незнакомцами. Мы все вымылись у источника, и я вернулся к палатке, чтобы пообедать. Затем я поспешил наверх к дому, разузнать, что там следующее на повестке. Но Фил оказался прав. Повестки не было. У каждого было своё времяпрепровождение: кто занимался всякими мелкими делами, а кто, погрузившись в себя, читал или медитировал.

Я тоже был слишком утомлен для физической активности и слишком вял, чтобы неподвижно сидеть, предаваясь ментальной работе. Мой лагерь оказался местом, неподходящим ни для какой деятельности. Духовка внутри палатки была столь же невыносимой, как и насекомые снаружи неё. Около трёх я снова побрел к дому и увидел, что фургон Роуза уже на месте. Не найдя его ни в доме, ни во дворе, я спросил Фила, где он.

«Там же, где обычно в это время. Наверху, на яме, – кладет кирпич.»

«Это нормально, если туда подняться, когда он работает?»

Он взглянул на меня с уже знакомой, слегка раздражавшей снисходительностью. – «Думаю, да. Если не станешь мешать.»

Когда я добрался до вершины холма, я понял, почему работы киркой и лопатой проводились утром. После полудня солнце безжалостно жарило в открытую яму. Роуз стоял на ступеньке лестницы, прислоненной к одной из колон, и аккуратно клал кирпичи. Двое ребят из Огайо – Арт и Сэнди – чистили и подносили старые кирпичи от огромного штабеля футах в тридцати от котлована. Фрэнк, из питтсбургской группы, мешал мотыгой раствор в большом, покрытом коркой, корыте. Шорты и футболки троих молодых мужчин были мокры от обильного пота, в то время как Роуз выглядел сухим и свежим в длинных брюках, сорочке с длинным рукавом и широкополой соломенной шляпе.

Я смотрел, как он кладет кирпич за кирпичом своими широкими загорелыми руками. Если бы не медленный ровный темп Роуза и не неуклюжесть его помощников, их можно было бы принять за семейную фирму «отец и сыновья», подрядившихся где-то класть кирпич. Ни философии, ни споров, ни дзен. Разговор между ними был краток и точен, и касался только кирпича, корыта, бечёвок и уровней.

Моим первым импульсом было предложить свою помощь, но тут же я понял, что этого делать не стоит. Несмотря на их молчание и внимание к тому, чем были заняты их руки, между ними, казалось, происходит нечто ещё. Нечто, о чём я не был уверен, что могу это прервать. Я повернулся и пошёл прочь, довольствуясь ожиданием вечерней встречи, когда смогу побыть с Роузом.

Но когда после ужина я вернулся из палатки, фургон Роуза отсутствовал. К своему удивлению, я узнал, что Роуз редко остаётся для вечерних встреч, – хотя в группе и было разногласие насчет причин этого: умышленно ли он предоставляет нас самим себе или у него есть более важные дела в городе.

Вечерние встречи превратились по большей части в сеансы конфронтации. То ли потому, что мы стали такими «интенсивными», то ли потому, что мы были восемнадцатилетними петушками, запертыми без куриц, встречи проходили в задиристой атмосфере, доходившей до жестокости. Никто не стеснялся сказать тебе, что с тобой не так, и если это болезненно уязвляло тебя, то в этом видели ещё одно эго, которое тут же ставили тебе на вид. Но что меня постоянно изумляло, так это то, что после этого ни у кого не оставалось тяжелого чувства. Ребята, которые вечером вцеплялись другу другу в глотки, наутро бок о бок работали в котловане, шутя и обмениваясь подначками и историями.

Основной темой для разговоров на стройке был Роуз, и я заметил, что стоило кому-то упомянуть его имя или начать рассказывать случай с ним, как все остальные смолкали. Насколько Роуз, похоже, знал каждого из нас, настолько никто из нас, кажется, даже отдаленно не понимал, кто или что он есть. Каждая новая история, рассказанная кем-то, воспринималась как подсказка, деталь пазла, и, хотя никто не выражал этого прямо, я уверен, что все мы чувствовали, что в одиночку этот пазл не разгадать. Лишь соединяя наши маленькие фрагменты вместе, его можно было сложить.

Однажды мы говорили о том, как нам повезло встретить Роуза и строили теории насчет того, почему он принимает в нас особое участие. Крейг, здоровила и весельчак, какое-то время живший в Южной Америке, предположил, что мы заслужили наше пребывание здесь прошлыми деяниями, что это карма. Еще кто-то сказал, что это судьба. Я сказал, что Роуз что-то видит внутри каждого из нас, некий значительный скрытый потенциал. В каждой из этих теорий крылась та общая идея, что мы так или иначе «избранные».

Дэн, с ловкостью и силой орудовавший киркой, не разделил этого. – «Ерунда. Просто вы здесь есть, вот и всё.»

Мы ждали продолжения, но Дэн и вообще был немногословным. Наконец, Роб спросил, – «может, пояснишь, что имеешь в виду?»

Не прерываясь, Дэн заговорил, выплевывая фразы, пока кирка падала вниз. – «Ноябрьское собрание ТАТ42. Прошлым годом. Мы все сидели в комнате за кухней. Резонанс. Энергия. Океан силы – воздух гудел.»

«Помню,» – сказал Скотт, тихий студент-технолог из Карнеги Меллон. – «Случай с Бобом Мартином, верно?»

«Точно,» – сказал Боб, продолжая махать. – «Боб – старый приятель Роуза. Алкоголик. Когда пьян, достаёт до печенок, но уж совсем невыносим, когда трезв.»

«При этом Боб в своем роде – невероятный человек,» – сказал Скотт. – «Сущий гений в математике, физике. Лично знал Эйнштейна. И он прочёл эзотерической философии больше, чем кто-либо ещё. На этой почве они с Роузом и сошлись. Проблема Боба в том, что он не может воплотить знания в жизнь. Его жизнь это алкоголь и женщины.» – Скотт замолчал и посмотрел на Дэна, вероятно, вспомнив, что это его история.

Дэн махнул киркой несколько раз в молчании, как если бы раздумывая, стоит ли продолжать. Затем остановился и оперся о ручку, переводя дыхание.

«В тот день Боб умолял Роуза помочь ему. Сказал, что лечился, был на курсах анонимных алкоголиков, перепробовал всё, что можно, но никак не может завязать. Роуз просто смотрел на него с минуту, затем встал и положил руку ему на голову. Он продержал её так примерно десять секунд, а потом отдёрнул, словно на него что-то набросилось. И, когда он убрал руку, было так, словно из головы Боба вылетели все демоны ада.»

Мы все посмотрели на Скотта, как бы ожидая более традиционного пояснения.

«Почти так и было,» – произнес Скотт, задумчиво кивая. – «Я помню, тогда был очень тихий день. На улице не было ни ветерка, и вдруг порыв ветра сквозанул в печной трубе, рассеяв пепел по всему полу. Лицо мистера Роуза покраснело. Оно стало свекольно-красным, – таким я его еще не видел. Вены выступили на его голове и при том, что было холодно, он весь взмок от пота. Серьёзно, – я решил, что сейчас у него будет сердечный приступ. А тем временем Боб буквально сиял, я никогда не видел его столь счастливым. Как будто только что он стал свободен.»

Дэн снова подхватил нить истории. – «Где-то через минуту мистер Роуз вышел в столовую, а я спустя несколько секунд пошел за ним, потому что, как и Скотт, подумал, что он может рухнуть и отдать концы. Роуз сидел за столом и плакал. Кто-нибудь из вас видел, чтобы Роуз плакал?»

Никто не видел. Мне и вообразить это было трудно.

«Я тоже. Я расчувствовался и говорю ему: “мистер Роуз, он не стоит этого”. И вот Роуз поднимает на меня глаза, слезы бегут по его лицу, – он даже не пытается их вытереть, – и говорит: “Кто я, чтобы сказать так?”»

Мы постояли в молчании неподвижно, затем Дэн поднял кирку и вернулся к работе.

«Так что, не вешайте медали друг на друга просто потому, что мистер Роуз позволяет вам крутиться рядом,» – сказал он между взмахами. – «Он работает со всеми, кто входит в дверь. Да, – он готов бороться и умереть за нас, но не потому что мы особенные. А потому, что мы здесь, вот и всё. Когда мы испугаемся или станем скучать и вернемся к нашим играм, он посвятит себя обучению кого-то ещё, кто придет следующим.»


NINE

Happiness

As the weeks wore on at the Intensive I settled into a comfortable routine. Working in the pit was good exercise and my strength and stamina seemed to increase daily. Afternoons I'd take a book down to Big Wheeling Creek and sit on the bank to read and think until I got restless, then take a swim or poke around the rocks looking for crayfish. As I got to know and trust the others at the farm, the evening meetings and confrontation sessions became less intimidating, and I looked upon them more as a challenge than a threat. I even began to look forward to them. In fact I found myself enjoying most everything about the Intensive, including the fact that I didn't see much of Rose. Then everything changed.

We'd gone a week without rain and the pit had become an unforgiving place of heat and dust. For several days we'd been battling a vein of solid rock and the hours passed slowly. Each day when noon finally arrived and we stood to survey our labors, it looked as if we'd never come. After nearly a week of this our spirits had dropped considerably. One day as we dragged past the farmhouse at noon on our way to wash at the spring, we were surprised to see Rose sitting on the porch. Rose’s schedule that summer, like most everything else about him, was unpredictable. Still, it was unusual for him to come out to the farm before bricklaying time. For a moment he looked like any other farmer in these hills, rocking on his glider in a wide straw hat, gazing out at his land.

"You look like Arabian grave diggers," he said loudly as we headed towards him, our shirtless bodies caked with a thin layer of mud from the dust and sweat. "If there is such a thing."

"You figuring to start laying bricks a little early today, Mister Rose?" said Dan.

"No bricks today," Rose said. "I've got other plans--for all of us." He grinned mysteriously and we waited for him to elaborate. Instead he leaned back and cut his chin towards the road.

"Eric just took off about ten minutes ago," he said. "Some girl pulled up in a broken down car and honked her horn. He come running down the hill. They talked for a minute, then he hopped in and left. He won't be back."

I looked over to the edge of the field across from the house. Eric's bright blue tent was still among the trees.

"His tent's still here," I said.

"Yeah, he left everything, Rose said. "But he won't be back." The finality in his voice gave me chills. It was as if he were talking about someone who had just died.

"Why do you think he left, Mister Rose?" Rob asked.

Rose looked at him and shook his head in mock disbelief at such a naive question. "The same reason ordinary men do anything in this life," Rose said. "Sex. A girl honked her horn for him and he came running, that's all. Like a good little dog."

Rose gave a gleeful chuckle and patted an old black briefcase on the seat beside him. "The worst of it is, though, he'll never know the secret of what's in this satchel. Spread the word will you Phil? Everyone meet in the farmhouse at two o'clock."

After washing up I made lunch at my campsite. Two thoughts kept going through my mind. One was an excited curiosity about what was in Rose's satchel. The other was an obsessive reverie on the same thing that had taken Eric from the farm. If a girl had come by and honked for me at that moment, I may not have gone with her, but I would have been sorely tempted.

At two o'clock we all gathered in the living room and tittered excitedly like adolescents at a junior high dance. When Rose walked in the room fell silent. He sat down in his customary chair and laid his briefcase on the ottoman in front of him.

"For those of you who haven't heard," he said, clicking the brass catches one at a time, "this thing's filled with dynamite. I've been thinking about it, and the only way any of you people are going to get enlightened is if I blow us all into the Absolute at the same time." Everyone laughed nervously.

An hour later, however, many of us wished he hadn't been kidding. At least we would have died quickly. His satchel contained mimeographed sheets innocently entitled, "The Numbers," along with a cassette player and a half-dozen tapes.

He paired us off and gave each pair a copy of The Numbers, which was a set of six pages of mathematical problems. One person was to read the problems aloud and his partner was to add the numbers in his head. After an hour, we'd switch roles. It sounded innocent enough and everyone plunged into it in high spirits. Soon the room was filled with the sound of verbal math.

My partner, Mark, was holding the papers, so I shrugged to indicate I'd take first crack at it. Mark started firing. The first page was relatively easy, adding up pairs of two digit numbers. The second page was a little harder, requiring carry-overs from one column to another. Still, it was a manageable challenge, almost fun. But the problems continued to get harder--three digit numbers, three digit with carry-over--and the noise in the room increased with the frustration level. Then just as everyone was reaching the breaking point Rose turned on the cassette player and a tape of one of his lectures blared above the cacophony.

By two-thirty the room was a sweatbox . Adding columns of numbers in your head is hard enough without seventeen other people shouting numbers at the same time, while a tape of Rose explaining the difference between the Manifested Mind and the Unmanifested Mind plays loudly in the background. With each new problem I thought of quitting, but Mark kept shouting numbers. When I looked around everyone else was pushing on, so I did too. Sometimes my mind went blank. At other times, answers came immediately, intuitively, without having to work through the individual math. Sometimes Rose's taped voice was just white noise, an irritating blur, but then I'd finish off a page of numbers and realize I could remember every word he said. When my hour was over I was drained and I looked at Mark with true sympathy for what he was about to endure. When the two hours were finally up Rose announced that we would be doing this everyday at two o'clock from now on. Class dismissed.

I shuffled towards the creek in the late afternoon heat, tired and frustrated. Just when I felt I was settling into the rhythm of the farm and getting my head on straight, Rose shook everything up with this numbers routine. I was especially annoyed because tonight was my turn to chair the evening meeting. I'd spent hours planning for it, thinking up questions for each person and anticipating their answers, eager to show off my fledgling cross-examination skills. Now I felt sure the meeting would be a dud. After "The Numbers," who could think, let alone confront?

When I came out of the woods for the evening meeting I saw that Rose's van was still in the parking area, and I became even more despondent. Not only would my meeting flop, Rose would be there to see it happen. Inside, the farmhouse was alive with noise and energy. Rose was sitting at the dining room table, reading from some handwritten notes and peppering his listeners with one question after another. It turned out they were part of a lecture he was working on entitled, "The Lecture of Questions." The whole lecture was to be a litany of provocative questions, or koans.

"Does a man enjoy or is he consumed?" Rose intoned, his dime-store reading glasses perched on the end of his nose.

"Do you have possessions, or are you possessed by them?

"Does a man own a house, or does the house own him?

"Does a man have power, or is he overpowered?

"What is sin?

"Is it a sin to eat meat?

"Are the animals our brothers?

"Do animals sin when they eat other animals?

"Is it wrong to kill except for food?

"If so, do we do wrong by not eating the people we kill?"

Some of those present seemed lost in thought, as if pondering something three or four questions back. Others were excited, even agitated, asking Rose questions about his questions, or arguing about them with each other. I tried to hide my annoyance. Rose had pre-empted my evening in the limelight. Or so I thought.

"It's after seven, you know, if you want to have a meeting," he said.

His comment was close enough to a directive that people grudgingly left the table and filed into the living room. I was still worried that Rose would join us and overwhelm the meeting, but he remained in the dining room.

I began with a quote from Ouspensky's The Fourth Way. With everyone still fired up from Rose’s questions the meeting took off quickly, and soon became a heated confrontation session. Most of the confrontation focused on Jack, who had angered a few people recently, and who had enough quirks to fill a month of meetings. Jack was hot-tempered and emotional, and always appeared as if he was on the verge of breaking into something--laughter, tears, uncontrollable rage--you could never be quite sure which. Everyone took turns throwing tough comments and questions at him. I sat back smugly, pleased that "my" meeting had turned out so well. Then Rose's short, imposing figure appeared in the doorway.

"Maybe it's none of my business," he said quietly, "but this is all bullshit. Completely useless." The room fell silent. "I've told you people before, if confrontation is too direct the person will just get angry, not have any realizations." Then he disappeared back into the dining room.

Technically, it was still my meeting. But the fire was out and there was no getting it lit again. One by one people filed out, until Rose once more had a quorum in the dining room. He told us he would be staying at the farm full time now, until his lecture was completed. Then he began reading from his notes again.

"What are you doing for certain and what is done to you?

"Do we think or imagine that we think?

"Does a tree create wind by waving its branches?

"If we observe our thoughts, who is looking?

"Is there a soul?

"Did it exist before the body or must it be developed, grown, or evolved?

"Can a man become?

"How shall he know what he should become?"

The next morning the pit was jammed. The veterans wondered aloud at this sudden recognition of the spiritual benefits of pick and shovel work by those who formerly thought it beneath them, but were grateful for the new blood. We now had enough bodies for two full shifts of shovelers and pickers, and a good-natured competition sprang up between the two crews. There was joking and ribbing and the morning flew by.

Just before noon I noticed that everyone had picked up the pace considerably. I was puzzled by this late surge of effort until I glanced up and saw Rose standing at the edge of the pit, accompanied by Phil. For several minutes he said nothing, then he turned to Phil and said loudly enough for everyone to hear, "They're not working intelligently."

The picks and shovels fell silent.

Rob, working next to me, muttered under his breath. "How intelligent do you have to be to dig a ditch?"

Rose pointed towards a corner we thought we had completed. "You might already be too low over there."

"But Mister Rose," Phil protested. "we measured and its eight feet."

"Maybe it's eight feet somewhere, but unless you get a two-by-four and a level, there's no way of knowing where you're at." He glanced around at us. "By the way, I need eight of you down at the spring," he said, then turned and walked away.

In less than a minute he managed to make our job twice as difficult while cutting the work crew in half. The days of carefree digging were over. From now on, we would have to stop and measure every inch of the way.

A few days later when I showed up at the house at two o'clock for "The Numbers," I found a crowd gathered at the bulletin board. A notice in Rose's unmistakable hand proclaimed that from now on rapport meetings would be held daily at one o'clock. There was also a breakdown of who would be in the three separate groups that would be sitting together. I was disappointed to find I had been left out of what was generally considered to be the highest energy group. I felt slighted, even insulted, but tried to reminded myself that Rose made up the groupings based on potential energy compatibility among the members, not as rewards or punishments.

Strangely, no one seemed happy about the rapport meetings, even though Rose emphasized sitting in rapport as an important element in speeding up the development of insight and intuition. Instead, there was grumbling that since it was customary to refrain from eating before a rapport sitting, this new development in effect cut out the lunch hour.

A new state of mind settled in immediately. That afternoon there was no joking during "The Numbers." Afterwards no one sat on the porch and chatted, as had become our custom, or suggested a swim in the creek, as someone usually did. We just scattered to our private spots around the farm. That evening, too, there was none of the usual nervous chitchat before the meeting. We sat silently in the living room as we waited for Rose to finish up a phone call.

When he did, he sat down in what we had come to regard as his chair, even though it was no more comfortable than any of the others, and looked us over for a moment before he spoke. His voice was measured, and he seemed exceptionally calm.

"I've been thinking about you people, and why you're not moving spiritually," he said. The evenness of his words magnified their effect. We all thought we'd been suffering sufficiently to be making good spiritual progress.

"All of you are getting hung up on your egos. And because you're looking at it from the inside, you can't see it."

And with that, he started around the room, pointing out in each of us our primary personality trait--what Gurdjieff would have called our "chief feature." As he discussed each person in turn, Rose would identify his chief characteristic--with one it was selfishness, another, cowardice, a third, manipulation, and so on. He'd also give an example of it and explain how it permeated that person's whole personality. Then he’d talk about why it was psychologically or spiritually destructive to that individual. He proceeded counter-clockwise, and since I was two seats to his left, I had plenty of time to worry about what might be coming. Finally it was my turn.

"Now with Dave Gold, it's vanity. Somewhere along the line he got the mistaken idea that he’s a tremendously important individual. The rest of us are just incidental characters to him. He’s the star of the show and we’re the extras. You take your life in your hands when you work with Dave Gold, because he doesn't pay attention to anybody but himself. And you can't tell him anything because he’s convinced he already knows everything there is to know."

He didn't stop there, but continued to elaborate on my flaws in painful detail. Four or five minutes was all he gave anyone, and I had no reason to believe he spent any longer on me. It just seemed like hours, as each word stripped off another layer of skin. When he was through I felt as naked and vulnerable as I had after he laid into me at that first meeting.

From that point on, there was no relaxing around Rose. Every statement, every idiosyncrasy or habit was more ammunition for the relentless barrage of confrontation he directed at all of us. Sometimes his barbs were coated with humor, like when explained why he didn’t bother confronting Craig very often.

"Nobody’s going to give that guy any headaches," he said. "Craig’s still tripping through the horse turds thinking they’re marshmallows."

More often, though, his message was delivered straight up with an intensity bordering on anger. We speculated about this, as with everything Rose did or said, and wondered whether he was actually angry at these times, or if an enlightened man only allowed himself to manifest anger to get his point across.

That debate was settled a few days later when Rose discovered that someone had cut down an ancient walnut tree by the bunkhouse because it blocked the view of the sunset. We were struggling through The Numbers when he burst in, his face crimson with fury, veins bulging on either side of his neck. Rose never mentioned the transgressor by name, but for forty-five minutes he stormed and raged, recounting every item on the farm that had been lost, damaged, or destroyed that summer.

"This is my farm, damn it! These are my trees. These are my tools. I'm not tied up having to earn a living because my in whole life I've never discarded anything of value. Now a bunch of dopeheads are busting up everything I own."

Then he itemized the new farm rules. No trees were to be cut. No lumber could be used for any purpose without first clearing it with him. The shed would be padlocked and no one would get so much as a nail without signing out for it.

"And I'm tired of people taking a powder around here when things get too intense." He stared at Steve, who had gone to Cleveland the week before to be best man at his brother's wedding.

"Funerals are one thing," Rose said. "If someone in your family dies, then you've got to bury your dead. But you don't have to dance at their wedding and celebrate their folly."

Then his final pronouncement. "Once you leave the farm, for any reason, don't come back."

"The Great Walnut Tree Massacre," as the blow-up came to be known, marked yet another turning point in the Intensive. Before, you might run across Rose once or twice during the day, and usually he'd glance at what you were doing in silence. Now, he seemed to be everywhere with a comment about everything.

I turned out to be one of his prime targets. Once he assigned four of us to pull the rusty nails from a pile of scrap lumber and straighten them for re-use. It took several days and periodically Rose would come around to inspect the growing pile of nails. Every time he encountered a nail that hadn't been salvaged to his satisfaction, he called it a "Dave Gold Special." At an evening meeting he jabbed at my vanity and got a good laugh to boot by referring to a conspicuous pimple in the center of my forehead as my "third eye." At the same meeting he later classified me as "semi-sincere," which to Rose is an oxymoron on par with "partial virgin," or "slightly dead." Two days later he demoted me to the "low energy" rapport group, and joked that it was because of the life-size blow-up Barbie doll I kept in my tent. But worst of all, and the most puzzling, was his steadfast refusal to accept anything from me, be it a cookie or an offer to mix his mortar.

Attempting to please him was like trying to hit a moving target. Just when we thought our farm labor might be living up to his expectations, Rose announced that we had turned ourselves into work machines. Our physical activity was just a distraction from the "real work" of facing ourselves, he said. From now on, he told us, there'd be no labor on Mondays--whether we wanted to work or not.

The following Monday passed tediously. A restlessness bordering on depression hung over the farm, and the evening meeting reflected our mood. Instead of the usual caginess or combativeness, people began confessing to hopeless inadequacies. Dale was particularly hard on himself, complaining that he wasn't getting anywhere, despite his summer-long stay at the farm.

Just then Rose walked in from the dining room where he had been reading the evening paper and listening to our meeting. He looked towards Larry and said, "You've been staying in the bus with Dale all summer. Have you noticed any change since he's been here?"

"It's kind of hard to tell," Larry said cautiously, "but he does seem more confident than he did at the beginning?" Rose had been riding Dale pretty hard and Larry was probably reluctant to say anything too positive.

Rose said nothing and turned to Mark. "What about you? Do you see anything different about Dale?"

Mark thought for a second. "He works harder than when he started. He's a lot more energetic."

Rose continued around the room, asking about Dale. Someone said he was easier to talk to, another mentioned that he had more poise. Rose waited until everyone had spoken.

"It's only in hindsight that you'll know whether you made a jump," he said. "Don’t waste your time feeling sorry for yourselves. Keep working, keep pushing, Be relentless. "

He moved from the doorway as if to leave, then turned back to us again. "There's a door open for you people--all of you," he said. "But you’re going to have to fight your way up to it."

The next day in the pit, we debated what Rose meant by his last comment. A door open to what? Some thought Rose was referring to a door that was open into his head, his Enlightenment experience. Transmission. How long would the door remain open? How did a person become a worthy candidate for transmission? Was it an opportunity that always awaited us? Or was the Intensive a special chance?

We argued the point all morning. After work we went into the farmhouse with the intention of asking Rose what he meant, but there was a new face at the dining room table and the afternoon took on a different tone. Rose had mentioned that someone was flying in from Los Angeles and we assumed this was him, although there was certainly nothing about him that said "California."

His name was John. He was tall and lean, with an angular face and sharp Semitic features that made him appear older than he probably was. His face was perpetually serious--"dolorous," as Rob later described it--and I subsequently learned that both his parents were survivors of Auschwitz.

John had read some of Rose’s books and had become interested enough to start corresponding with him. Now, having flown three thousand miles to meet him personally, he was apparently prepared to do dharmacombat. He took a small spiral notebook from his shirt pocket and began to ask Rose questions from a long list. His inquiries were heavy and ponderous, concerning the void, oblivion, ego death, and darkness.

Rose was in high spirits, as he almost always was when meeting an interested potential student for the first time, and he answered the questions with appropriate, but light-hearted responses. John never smiled. He just kept reading depressing questions from his notebook.

"Doesn’t it ever get tiring being a spiritual teacher, trying to bridge the gap between the mundane and the Absolute?" John asked.

"Do I get tired of people walking on my back? No, that I don't mind. It's the perpetual leaning against the bridge that makes me weary." Rose laughed good-naturedly.

"What I mean is," John went on, "it's almost like you're the tie that all these people have to God..."

"No, no. Don't expect me to put in a good word for anybody with the man upstairs. Believe me, I have no standing."

Everyone laughed but John. He didn't blink.

"But doesn't a spiritual master have an eternal responsibility to his students, to make sure they all attain perfect Enlightenment?"

"Ugh," Rose said, as if there were something distasteful in his mouth. "When I die I'm leaving this place permanently. You guys won’t get any more help from me. Don't pray to me for any advice, like I'm still floating around watching you."

John was still earnest. "But how can we find the road to the Absolute if we don't have a teacher to guide us?"

"Hey," Rose said, his voice now serious but his eyes still smiling. "There is no road. There are no teachers, no students. Nobody’s here. Nobody's doing anything. You have to realize that. There's only a roomful of dummies sitting in the dark asking each other, 'Are we dummies?'"

Rose broke into deep laughter, all the lines in his face coming together in total, uninhibited glee. Even John joined in this time. When the laughter died down he said to Rose, "You looked like the laughing Buddha just then."

Suddenly we were aware that the phone was ringing. Phil went to answer it in the other room. When he came back he looked at me.

"Dave Gold," he said. "Your mother's on the phone."

The room fell silent. Embarrassed and a bit nervous, I shrugged my shoulders and walked to the telephone.

"Hi. What's up?"

"I'm sorry to call. You know I wouldn't interrupt unless it was important..."

"Is everyone okay?"

"Sure, sure. Everything's fine. It's your boss. He made a special call. He says something came up at work and he needs to talk to you. He seems like such a nice man. I promised you'd call him."

I took down the number she gave me, and promised I'd take care of it. After I hung up I sat on the ottoman, staring at the phone. Another burst of laughter came from the dining room. I folded the number and put it my pocket, then went back in.

Rose was in the middle of a story about his brother Joe. As soon as he finished he turned to me. "What's going on in Pittsburgh?"

The unexpected spotlight caught me off guard. I spoke before I had time to rehearse. "My boss called about something. My mother told him I'd call back."

"Call him," Rose said forcefully. It was more of an order than a suggestion. "He might be in some kind of jam."

"I know what he wants. He needs somebody to work and I'm the last resort."

"Well, if he needs you, you better go."

My thoughts were still of the "no return" policy Rose had recently instated.

"I don't want to leave," I said.

"That's not the point. This guy's been equitable with you, and you don't turn your back on a friend."

It was almost as if Rose was trying to get rid of me, to encourage me to leave then not let me come back. Dejected, I went back into the living room, and called my boss. As I suspected, he was in a tight spot and I was the last warm body available.

I walked back into the dining room and told Rose I had to leave right away.

"Good," was his only reply.

Minutes later I stood in front of my tent, too bewildered to know what to do next. Was I leaving for good? The thought of walking away and not returning was more than I could handle. I left everything as it was and packed only for a few days then went back to the farmhouse, determined to clarify my status before leaving the farm. But when I was face to face with Rose all I could say was good-bye, which was all he said to me.

My unexpected return to the world was neither as traumatic as I'd feared or as exhilarating as I'd secretly hoped. I was pleasantly surprised at how detached I felt from the play of life around me as I went about the business of fulfilling my commitments at work. It took only three days to do what needed to be done and before I knew it I was headed back to the Intensive.

As I drove the winding roads back to the farm that evening I speculated about what awaited me. Separation had sharpened my sense of what I had been a part of at the farm--the energy, community, shared sense of purpose--and I wondered if I would be able, or even allowed, to fit back in.

It was close to eleven o'clock when I arrived. Rose and a few stragglers were still in the dining room talking after the meeting. I watched carefully for smiles or frowns when I walked through the door, but there were only blank stares, first at me, then at Rose.

"We had a little accident while you were away," Rose said. He waited, as if watching for my reaction.

"There was a storm out here last night," he went on. "Lightning hit that big cherry tree north of your tent and took it down. Your tent's crushed."

I didn't know what to say or feel.

"We salvaged what we could of your stuff," Rose said. "Dale put it in the blue bus. You can stay there the rest of the summer."

Feeling somewhat dazed and not knowing how to respond, I thanked everyone. Then I borrowed a flashlight and hurried down to my campsite. The giant cherry tree that had shaded my tent was split in two about twenty feet from the ground, and the top half--at least two feet in diameter--lay flat on the ground, a torn piece of brown canvass peeking out from underneath it. I shuddered involuntarily. No one in that tent would have survived. I was suddenly overwhelmed with a maze of conflicting emotions--sadness at the destruction of my tent, an almost giddy relief that I wasn't in it, confusion as to why I had to suffer this calamity, and most of all, bewilderment at the unlikely course of events that had quite possibly prevented my death. Feeling drained and tired I headed for the blue bus.

It was miserable. The bus was hot and musty. Breathing was difficult, sleeping impossible. Mosquitoes buzzed my ears, mice scurried about the floors and walls, and just before dawn the bats rattled the tin behind my cot as they returned from their nightly rounds. I was up and out at daybreak, taking deep breaths of fresh morning air and wondering how I was going to survive my last week on the farm.

"'Morning."

I turned around, surprised to hear a voice so early in the day. It was Rob, walking down the hill with a large backpack.

A few days before I left for Pittsburgh, Rob had set out for the back edge of the farm, where he had pitched a tent and apparently remained until now. He told me about his week in the woods as he loaded his car, and I joined him on the walk back to the campsite to retrieve the rest of his gear.

We proceeded to the hilltop at the west end of the farm, then down an embankment so steep that a few times we had to scramble on all fours to keep from falling. About half-way down I could see small sections of a meandering creek, and at the bottom of the hill we came upon a grassy plateau with a small tent sitting about ten feet from the water.

We followed the creek upstream a few hundred yards, and Rob showed me the waterfall where he showered each morning. As we sat silently on a large flat rock in the middle of the creek, staring at the steep shale walls that kept the sounds of civilization from penetrating the ravine, I knew what I wanted to do.

Rob grinned when I asked him if I could move into his tent for the remainder of my stay. "I was hoping I wouldn’t have to lug it back up the mountain," he said.

He helped me think through the details as we made our way back to the farmhouse. He had fasted during his week-long stay and the prospect of dragging food and cooking gear all the way to the campsite convinced me to do the same. A sleeping bag, water jug, flashlight, and maybe a book or two was all I would need. I was able to haul it all out in one trip, and by nightfall, I was settled into my new home, listening to the rippling water and the sounds of the woods.

I thought I would miss the pit, The Numbers, rapport. But the time passed quickly, even pleasantly. Fasting relaxed my body and quieted my mind, and after a couple of days I forgot all about food. The weather was good, and the bugs weren't bad. Each morning I stood under the waterfall and whooped and hollered in the cold water. Meditation came more easily than ever before, and in the evenings I followed the stream to a clear blue lake and watched the sun set over the water.

On the sixth evening as I lay in my tent, wondering what I should to commemorate my final night on the farm, the wind, which had been blowing steadily all day, suddenly picked up, and I could hear rumblings in the distance. As I lay there the reverberations grew louder and closer and I knew that the peaceful weather was about to end.

I grabbed my flashlight and went outside to examine the tent. Only four of the eight anchor loops had stakes in them, and those were small plastic things that didn't penetrate very deeply into the rocky soil. I began hurriedly to fashion wooden stakes out of branches as the rain began to fall, and within minutes I was grappling with the tent in a torrential storm, trying to drive my makeshift tent stakes into the ground with the heel of my work boot. The lightning drew closer, until there was no longer any delay between the streaks of light and the bellowing thunder. As I struggled to keep the tent from blowing away, I found myself observing the process, impassively watching myself work with an uncharacteristic calm and thoroughness. It was such a pleasant sensation I even slowed my efforts slightly so as to prolong the feeling.

When I was done I stripped off my wet clothes and laid on my sleeping bag, listening with delight to the relentless thunder and the roar of the swelling creek, marveling at each flash of lightning that lit up my tent like daylight.

The following morning I awoke twice. First from sleep to waking consciousness, as usual. Then abruptly and without warning from waking consciousness to a level of awareness I'd never experienced before. As I lay there I was startlingly aware of being only a nameless entity lying in a tiny nylon cubicle, staring at a metal pole. I had no sense of my persona and all the negative baggage that came with it. I felt clean. This, I thought, must be the observer Rose talks about. The one who objectively watches life through your eyes. The observer who can lead you to your True Self. In those moments it was glaringly apparent to me that this was the path to Reality, that regardless of what I might accomplish or acquire, or who I might surround myself with in life, that this entity, this being-ness, was the essential substance of my life, and was the vehicle of my destiny if I was to have one.

It was not a particularly joyous revelation. More like a childhood memory, long lost in the cluttered attic of my mind, that had suddenly surfaced. "Oh, yeah," it felt like. "I remember now."

I crawled out of the tent and waded up the creek, allowing the cool waters to rush past my ankles, shins, knees. I paused in the swift current, staring at the steep rock wall that bordered the stream, listening to the roar of the rain-swollen waterfall. Gradually my physical perceptions blended together, until I could no longer separate sight from sound from feeling. The surroundings became less and less real, until the outside world faded and my inner feelings created a new one in its place. For the first and only time in my life I was completely happy, and the world reflected it back to me in every way imaginable. I felt wrapped in a blissful light.

"So this is happiness," I thought, overwhelmed and awed by the sense of rapture and joy that surrounded me. Immediately, the feeling left, preferring, I suppose, not to be named, not to be captured in thought. I felt no sadness at it’s leaving, however, only a clear knowledge that now was when the work began in earnest. Within an hour I had packed and cleared the campsite, careful to remove all traces of my visit, and started up the steep hillside that led to the farm.

I had packed all of my belongings before I moved into Rob's tent, so once I placed what I had carried back with me into the car, I was ready to leave. I had planned to take a final walk to my original campsite to organize my thoughts before saying good-bye to Rose, but when I closed the car door and turned around he was standing there, just a few feet away.

"Heading out, are you?" he said.

"Yeah, not much choice, really. Classes start Monday." I looked into his pale blue eyes--laughing, piercing, yet eternally neutral.

"I want to thank you for everything you've done for me," I said, suddenly aware of a catch in my throat.

Rose narrowed his eyes as if scrutinizing me for a moment, but said nothing.

"Is there anything I can do to repay you?" I asked.

He smiled warmly. "Just pass it on," he said. "That's all I ask of anyone. Just pass it on."

9

СЧАСТЬЕ

За недели на интенсиве у меня выработался свой распорядок. Работа в котловане была хорошим упражнением и мои сила и выносливость росли прямо-таки с каждым днем. После обеда я спускался с книжкой к Большому Уилингу43 и садился на берегу читать и размышлять до тех пор, пока уже не сиделось на месте, и тогда плавал или выискивал между камнями раков. По мере того, как я узнал всех на ферме и начал им доверять, вечерние собрания и сеансы конфронтации уже не были столь пугающими; я видел в них теперь вызов, а не угрозу. Даже стал их ждать. В общем, я находил себя довольным всем, что касалось интенсива, включая и то, что Роуза видел нечасто. Затем все переменилось.

Прошла неделя без дождя и котлован превратился в неумолимое место зноя и пыли. Несколько дней мы долбили жилу твердой скалы и часы текли медленно. Каждый день, когда наступал, наконец-то, полдень и мы стояли, обозревая результаты нашего труда, нам казалось, что мы уже сюда не вернемся. Примерно через неделю наш дух упал значительно. И как-то в полдень мы тащились мимо дома, чтобы помыться в источнике, и к своему удивлению увидели на террасе сидевшего Роуза. Распорядок Роуза тем летом, как и всё почти, что его касалось, был непредсказуем. До сего момента появиться на ферме до времени укладки кирпича было для него необычным. Какое-то мгновение он походил на любого другого фермера в этих краях, – в широкополой соломенной шляпе покачиваясь в диване-качалке и обозревая свою землю.

«Вы похожи на арабских гробокопателей,» – громко сказал он, когда мы подходили к нему, – «если они существуют.» Наши голые торсы были покрыты тонким слоем смеси пыли и пота.

«Сегодня вы решили начать класть кирпичи пораньше, мистер Роуз?» – спросил Дэн.

«Сегодня кирпичей не будет,» – ответил Роуз. – «У меня другие планы для всех вас.» Он загадочно усмехнулся, и мы ждали его пояснений. Вместо этого он откинулся назад и мотнул подбородком в сторону дороги.

«С десять минут назад умотал Эрик,» – сказал он. – «Подъехала какая-то девушка в драндулете и посигналила. Он прибежал с горы. Минуту они поговорили, он впрыгнул и уехал. Он не вернется.»

Я поискал глазами с краю поля через дорогу. Синяя палатка Эрика виднелась между деревьями.

«Его палатка всё ещё здесь,» – сказал я.

«Да, он всё бросил,» – сказал Роуз. – «Но он не вернется.» В его голосе была такая определенность, что у меня озноб пробежал по спине. Это звучало так, как если бы он говорил о ком-то, только что умершем.

«Почему вы думаете, что он ушел?» – спросил Роб.

Роуз взглянул на него и покачал головой в насмешливом недоумении от того, как можно задавать столь наивные вопросы. «Это та же причина, по которой обыкновенный мужчина делает в жизни всё,» – сказал он. – «Секс. Девица ему посигналила и он прибежал, вот и всё. Как славная собачка.»

Роуз весело хихикнул и хлопнул по старому черному портфелю, лежавшему рядом с ним. – «Худшее тут, однако, то, что ему никогда не узнать, что в этом ранце. Надо всем передать, – сделаешь, Фил? – мы собираемся в два.»

Помывшись, я приготовил в своём лагере обед. Две мысли крутились в моём уме. Одной было острое любопытство, что там в сумке Роуза. Другой были неотвязчивые фантазии насчет того же, из-за чего Эрик оставил ферму. Если бы в этот момент появилась девушка и посигналила мне, я, может, и не уехал бы с ней, но жестоко искушался бы на это.

В два часа мы собрались в гостиной и возбужденно хихикали, как подростки на школьных танцах. Когда вошел Роуз, в комнате повисла тишина. Он сел в традиционно своё кресло и положил портфель на оттоманку перед собой.

«Для тех, кто ещё не слышал,» – сказал он, похлопывая по латунным застежкам, – «эта штука начинена динамитом. Я поразмыслил и вижу, что единственный способ, которым вы, ребятки, можете стать просветленными, – это если высадить нас всех в Абсолют одновременно.» Все нервно рассмеялись.

Часом позже, однако, многим из нас уже хотелось, чтобы он не шутил. Так бы мы хоть умерли быстро. В его ранце оказались откопированные листы, невинно озаглавленные: «Числа», магнитофон и полудюжина кассет к нему.

Он разбил нас на пары и каждой паре вручил экземпляр «чисел», состоявший из шести страниц с арифметическими задачами. Один должен был читать задачи вслух, а его партнер должен был их решать в уме. Через час нам предстояло поменяться ролями. Всё это звучало совершенно невинно, и мы с задором приступили к делу. Вскоре комната наполнилась голосами, называвшими числа.

Листы оказались у моего партнера, Марка, так что я кивнул, показывая, что готов попробовать первым. Марк принялся палить вопросами. Первая страница была относительно простой – сложение попарно двухразрядных чисел. Вторая была несколько трудней – там требовался перенос из одной колонки в другую. Всё равно, это было еще довольно просто, почти забавой. Но дальше трудность возрастала – трехразрядные числа, трехразрядные с переносом, – шум в комнате увеличивался вместе с уровнем напряжения. Затем, когда все уже были близки к нервному срыву, Роуз включил магнитофон и, перекрывая всю многоголосицу, загремела запись одной из его лекций.

К половине третьего комната была как парная. Складывать в уме достаточно трудно и без семнадцати других людей, выкрикивающих числа, в то время как запись лекции Роуза, объясняющего разницу между Проявленным Умом и Непроявленным Умом, громко проигрывается в качестве фона. С каждой новой задачей я уже подумывал остановиться, но Марк продолжал выкрикивать числа. Я огляделся вокруг: никто не сдавался, поэтому я продолжал тоже. Иногда голова моя пустела. Иногда же ответы приходили немедленно, интуитивно, без действий над числами. В какие-то моменты голос Роуза на пленке был просто белым шумом, раздражающим пятном, но когда заканчивалась страница с числами, я понимал, что помню каждое сказанное им слово. Когда мой час истек, я был полностью выжат, и взглянул на Марка с неподдельным сочувствием, зная, что ему предстоит. По прошествии второго часа Роуз объявил, что, начиная с сегодняшнего дня, мы будем заниматься этим с двух часов ежедневно. Все свободны.

Измотанный и разбитый я побрел в позднеполуденном зное по направлению к притоку. Вышло так, что когда я уже чувствовал, что попал в ритм фермы и всё теперь ясно, этим упражнением Роуз всё перевернул. В особенности я досадовал из-за того, что сегодня была моя очередь председательствовать на вечернем собрании. Я планировал его часами, придумывая для каждого вопросы и предугадывая его ответы, и мечтал блеснуть своими начальными навыками перекрестного допроса. Теперь же я предчувствовал, что встреча окажется пустышкой: после «чисел» кто сможет думать, не говоря уж о конфронтации?

Когда я вышел из рощи, направляясь на встречу, то увидел, что фургон Роуза всё ещё стоит на площадке, и вконец расстроился. Теперь мое собрание не просто провалится, а ещё и Роуз увидит, как это произойдет. Внутри дом был полон гама и жизни. В столовой сидел Роуз и забрасывал слушателей вопросами, читая их из каких-то рукописных заметок. Оказалось, что это часть лекции, над которой он работал. Она называлась «Лекция из вопросов» и целиком состояла из долгого списка провоцирующих вопросов, или коанов.

«Наслаждается ли человек или же он раб наслаждения?» – читал Роуз с выражением. Дешевые очки для чтения восседали на его носу.

«Вы обладаете вещами или вещи – вами?»

«Вы владеете домом или дом владеет вами?»

«Человек одолевает или преодолевается?»

«Что такое грех?»

«Грешно ли есть мясо?»

«Являются ли животные нашими братьями?»

«Грешат ли животные, когда едят других животных?»

«Грешно ли убивать не для еды?»

«Если так, то не грешим ли мы, если не едим людей, которых убили?»

Некоторые из присутствовавших, казалось, погрузились в себя и раздумывали над тем, что было ещё три или четыре вопроса назад. Другие же были активны, даже возбуждены, и обращались к Роузу насчет его вопросов или обсуждали их между собой. Я попытался скрыть свою досаду: Роуз перехватил мой звездный вечер. Или так мне казалось.

«А знаете, уже восьмой час, – если вы идёте на собрание,» – сказал он.

Его замечание прозвучало как директива, так что люди с неохотой повставали из-за стола и потянулись в гостиную. Я всё ещё опасался, что Роуз присоединится к нам и заполнит собой собрание, но он остался в столовой.

Я начал цитатой из «Четвертого пути» Успенского. Так как все были разогреты вопросами Роуза, встреча быстро набрала обороты и вскоре превратилась в горячий сеанс конфронтации. Основная нагрузка пришлась на Джека, который недавно разозлил нескольких парней, и запаса острот которого хватило бы и на месяц таких встреч. Джек был вспыльчив и эмоционален, и всегда выглядел так, будто вот-вот готов во что-то сорваться – смех, слезы, неконтролируемую ярость – никогда нельзя было предугадать, во что именно. Все по очереди отпускали ему жесткие комментарии и вопросы. Я сидел с самодовольным видом сзади, радуясь, что «моя» встреча всё же удалась. Тут в дверях появилась коренастая, представительная фигура Роуза.

«Может быть, это не моё дело,» – спокойно сказал он, – «но всё это чепуха. Совершенно бесполезная.» В комнате воцарилось молчание. «Я вам говорил раньше, ребята, что если конфронтация слишком непосредственная, то человек просто разозлится, вместо того, чтобы что-то осознать.» – После этого он опять исчез в столовой.

Формально вечер оставался моим. Но огонь погас и разжечь его вновь не получалось. Люди выходили по одному, пока в столовой вокруг Роуза опять не образовался кружок. Он сказал, что раз так, то он останется на ферме, пока не дойдет до конца лекции. Затем снова стал читать свои записи.

«Что именно ты делаешь сам, а что делают с тобой?»

«Думаем ли мы или мы воображаем, что думаем?»

«Создает ли дерево ветер, качая ветками?»

«Когда мы наблюдаем за нашими мыслями – кто наблюдающий?»

«Есть ли душа?»

«Существует ли она до тела или она должна быть создана, взращена либо развита?»

«Можно ли человеком стать?»

«Как некто может узнать, кем он должен стать?»

Следующим утром в котловане было не повернуться. Ветераны хоть и дивились громко внезапному осознанию духовной пользы от работы киркой и лопатой теми, кто прежде считал себя выше этого, но были признательны за свежее пополнение. Теперь у нас было достаточно людей для двух смен и возникла здоровая конкуренция между двумя командами. Посыпались шутки и подначки и, благодаря этому, утро прямо-таки пролетело.

Перед самым полднем я заметил, что все существенно ускорили темп. Я был озадачен столь поздним приливом сил, пока не поднял голову и не увидел Роуза, стоявшего на краю котлована вместе с Филом. Несколько минут он ничего не говорил, потом повернулся к Филу и сказал довольно громко, так что все услышали, – «они работают неразумно.» Кирки и лопаты смолкли.

Роб, работавший рядом со мной, едва слышно пробормотал, – «насколько разумным надо быть, чтобы рыть яму?»

Роуз указал в направлении угла, который мы сочли законченным. – «Вон там, похоже, уже слишком глубоко.»

«Но, мистер Роуз,» – возразил Фил, – «мы меряли – там восемь футов.»

«Может, где-то и восемь, но если не брать доску и уровень, то узнать глубину невозможно.» Он обвел нас взглядом. – «Кстати, восьмеро из вас мне нужны возле источника,» – сказал он. Затем повернулся и ушел.

Менее, чем за минуту он ухитрился сделать нашу работу вдвое трудней, ещё и переполовинив команду. Дни беззаботного рытья кончились. С этого момента нам надо было останавливаться, чтобы промерять каждый дюйм.

Несколько дней спустя, когда к двум часам я шел в дом на «числа», у доски объявлений стояла толпа. Записка, несомненно принадлежавшая руке Роуза, сообщала, что теперь ежедневно с часу дня будут проводиться резонанс-собрания. Тут же было и разделение нас на три группы, членам которых следовало садиться вместе. Я огорчился, увидев, что нахожусь не в группе, рассматривавшейся как наиболее энергетическая. Я почувствовал, что мной пренебрегли, даже оскорбили, но попытался напомнить себе, что Роуз подбирал группы, руководствуясь потенциальной энергетической совместимостью их членов, а не в желанием наградить или наказать кого-либо.

Странно, но никто, кажется, не обрадовался резонанс-собраниям, даже при том, что Роуз всячески подчеркивал, что сидение в резонансе – важный элемент, ускоряющий развитие проницательности и интуиции. Вместо этого ворчали, что, поскольку перед сидением в резонансе принято воздерживаться от еды, то, по сути, из-за нововведения пропадает и час обеда.

Новое состояние ума немедленно распространилось. В тот день во время «чисел» никто не шутил. А после никто не сидел на террасе и не трепался, что уже стало нашей привычкой, никто не предлагал искупаться в притоке, как некоторые имели обыкновение делать, – мы попросту разбрелись по нашим стоянкам на ферме. И вечером перед собранием тоже не было привычной оживленной болтовни. Мы молча сидели в гостиной и ждали, когда Роуз закончит говорить по телефону.

Положив трубку, он сел в кресло, которое считалось его, хотя оно было не удобней прочих, и, перед тем как заговорить, оглядел нас. Его голос был размерен и он выглядел исключительно умиротворенным.

«Я думал насчет вас, ребята, – почему вы не продвигаетесь духовно,» – заговорил он. Прозаичность его слов только увеличила их эффект. Все мы полагали, что достаточно страдаем, чтобы рассчитывать на существенный духовный прогресс.

«Всех вас держат ваши эго. Но поскольку вы смотрите изнутри, то не можете этого видеть.»

Сказав так, он стал двигаться по комнате, отмечая в каждом основную черту его личности, – то что Гурджиев называл «главной особенностью»44. Говоря по очереди о каждом, Роуз указывал на его главное качество, у одного было себялюбие, у другого – трусость, у третьего – склонность к манипуляции и так далее. Также, дав пример такой черты, он рассказал, как она пропитывает всю личность человека, и объяснил, почему она оказывается психологически или духовно разрушительной для своего носителя. Он двигался против часовой стрелки, а так как для него я был третьим слева, то у меня было достаточно времени поволноваться насчет того, какое качество окажется у меня. Наконец, настала моя очередь.

«Так, теперь Дэвид Голд. Это – тщеславие. В определенный момент жизни он принял ошибочную идею, что он чрезвычайно важный индивид. Для него все прочие из нас – просто второстепенные фигуры. Он – звезда шоу, а мы – дополнение. Если вы работаете с Дэйвом Голдом, то делаете это на свой страх и риск, потому что он не обращает внимания ни на кого, кроме себя. И вы не можете ему ничего донести, потому что он уверен, что уже знает всё, что нужно.»

На этом он не остановился, а продолжил разбирать мои изъяны, вдаваясь в болезненные подробности. На каждого он потратил четыре или пять минут и не было повода считать, что на меня ушло больше. Но показалось что, это длилось часами, поскольку каждое слово снимало новый слой кожи. Когда он кончил, я чувствовал себя таким же раздетым и уязвимым, как и тогда, когда он бросился на меня во время нашей первой встречи.

С того момента рядом с Роузом стало невозможно расслабиться. Каждое слово, каждую склонность или привычку он превращал в повод для потока беспощадной конфронтации, который он изливал на всех нас. Иногда его колкости были подслащены юмором, как например при объяснении, почему он не слишком часто трогает Крейга.

«Ни у кого не выйдет уязвить этого парня,» – сказал он. – «Крейг ходит среди лошадиного дерьма, полагая, что это зефиры.»

Чаще, однако, его слова били напрямую с силой, граничившей с яростью. Мы обсуждали это, как и всё, что говорил или делал Роуз, и пытались понять, в самом ли деле он злится, или, будучи просветленным, просто предоставляет проявлению гнева довести кого-то до понимания.

Такой разговор состоялся через несколько дней после того, как Роуз увидел, что кто-то срубил старый орех перед бараком, потому что он загораживал вид на закат. Мы продирались сквозь «числа», когда он ворвался, с малиновым от бешенства лицом и вздувшимися по бокам шеи венами. Роуз так и не назвал грешника по имени, но сорок пять минут он бушевал и рычал, перечисляя всё, что этим летом на ферме было потеряно, повреждено или сломано.

«Это моя ферма, чёрт побери! Это мои деревья. Это мои инструменты. Мне не приходится сейчас работать ради куска хлеба, потому что за всю жизнь я ничего не испортил. А теперь сборище торчков крушит всё, что у меня есть.»

После этого он установил новые правила на ферме. Деревьев не пилить. Старую мебель не трогать ни для чего без согласования с ним. Сарай будет на замке и без расписки никто не получит и гвоздя.

«И мне надоели те, кто смывается отсюда, когда становится слишком напряжно,» – он в упор посмотрел на Стива, который неделю назад ездил в Кливленд, чтобы быть шафером на свадьбе брата.

«Единственная причина – похороны,» – сказал Роуз. – «Если кто-то в вашей семье умер, вам нужно похоронить покойника. Но вам не следует плясать на их свадьбах и участвовать в их дуростях.»

И заключительное постановление: «Если вы покинули ферму – по любой причине – не возвращайтесь.»

«Резня Большого Ореха», как мы окрестили этот скандал, явился еще одной поворотной точкой в интенсиве. Прежде можно было пробежать мимо Роуза раз или два за день и он обычно смотрел, чем ты занят, не говоря ни слова. Теперь же он казался вездесущим со своими комментариями по любому поводу.

Я попал в число его основных мишеней. Как-то он назначил четырёх из нас вытаскивать ржавые гвозди из горы деревянного хлама и спрямлять для дальнейшего использования. На это ушло несколько дней, и время от времени Роуз появлялся проинспектировать растущую кучу гвоздей. Всякий раз, когда находился гвоздь, который по его мнению был не достаточно излечен, он называл его: «от Дэвида Голда, особый». На одном вечернем собрании он уязвил мое самолюбие, поддевши тем, что довольно заметный прыщ у меня посреди лба назвал третьим глазом и от души посмеялся. Позже на той же встрече он классифицировал меня как «полу-искренний», что по его мнению было таким же оксюмороном как «немножко беременная» или «слегка мёртвый». Через два дня он сместил меня в низкоэнергетическую группу резонанса, пошутив, что это всё из-за надувной Барби в натуральную величину, которую я держу у себя в палатке. Но что было всего хуже и более всего ставило меня в тупик, так это его упорный отказ принимать от меня что-либо, будь то печенье или предложение замесить для него раствор.

Старания угодить ему были похожи на попытки поразить движущуюся мишень. Когда нам стало казаться, что наши усилия на ферме уже пришли в соответствие с его ожиданиями, Роуз заявил, что мы превратились в автоматы. Наша физическая активность, сказал он нам, только отвлекает нас от «настоящей работы» по наблюдению себя. С сего дня по понедельникам работы не будет – хотим мы её или нет.

Следующий понедельник прошел нудно. Над фермой висело беспокойство, граничившее с депрессией, и наше настроение отразилось на вечерней встрече. Вместо обычных осмотрительности или воинственности, люди стали сознаваться в безнадежном несоответствии. Особенно был строг к себе Дейл, пожаловавшись, что он ничего не достиг, несмотря на целое лето, проведенное на ферме.

Тут же из столовой, где он читал вечернюю газету и слушал наше собрание, вошел Роуз. Он посмотрел на Лари и сказал, – «ты в одной упряжке с Дейлом всё лето. Ты заметил какие-нибудь перемены в нём за это время?»

«Трудно сказать,» – ответил Лари осторожно, – «но, по-моему, он более уверен в себе, чем был в начале?» Роуз всё время прессовал Дейла очень жёстко и Лари, похоже, опасался сказать что-то слишком положительное.

Ничего не сказав, Роуз повернулся к Марку. – «А ты? Скажешь ещё что-нибудь о Дейле?»

Марк подумал с секунду. – «Он работает больше, чем когда начал. Он гораздо более энергичен.»

Роуз продолжал идти по комнате, спрашивая о Дейле. Кто-то сказал, что с ним стало легче разговаривать. Другой отметил, что он стал более уравновешенным. Роуз дождался, пока не выскажется каждый.

«Узнать, сделали ли вы прыжок, можно только задним числом,» – сказал он. – «Не тратьте время на сожаления о себе. Продолжайте работать, продолжайте добиваться. Будьте упорны.»

Он направился к дверям, чтобы уйти, но повернулся к нам опять. «Есть дверь, открытая для вас, ребята, – для всех вас,» – сказал он. – «Но вам предстоит побороться за ваш путь к ней.»

Назавтра в котловане мы обсуждали, что Роуз хотел сказать последней репликой. Дверь открытая куда? Некоторые полагали, что Роуз имел в виду дверь, которая ведет в его ум, в его опыт Просветления. Передача. Как долго эта дверь будет открытой? Как человек становится достойным кандидатом для передачи? Всегда ли открыта для нас эта возможность? Или интенсив был особым шансом?

Всё утро мы проспорили об этом. После работы мы пришли в дом с намерением спросить Роуза, что он имел в виду, но в столовой сидел новый человек, так что время после полудня прошло в другой атмосфере. Роуз упоминал, что кто-то прилетает сюда из Лос-Анджелеса, и мы поняли, что это и есть тот самый человек, хотя ничто в нем не говорило, что он из Калифорнии.

Звали его Джон. Он был высок и худощав, с острыми чертами лица, откровенно семитскими, которые делали его старше, чем он, вероятно, был. С его лица никогда не сходило серьёзное выражение – «скорбное», как потом охарактеризовал его Роуз, – и позже я узнал, что оба его родителя пережили Аушвиц.

Джон прочёл некоторые книги Роуза и был настолько заинтересован, что вступил с ним в переписку. Теперь же, пролетев три тысячи миль, чтобы встретиться с ним лично, он, очевидно, готовился к поединку дхармы45. Он достал блокнотик из кармана рубашки и начал задавать Роузу вопросы из длинного списка. Его интересовали трудные и тяжелые материи, касавшиеся пустоты, забвения, смерти эго и мрака.

Роуз был в приподнятом настроении, в которое приходил почти всегда, когда впервые встречался с интересующимся, потенциальным учеником, так что его ответы, при всей их уместности, имели налёт весёлости. Джон ни разу не улыбнулся, а только продолжал читать депрессивные вопросы из блокнота.

«Не утомляет ли когда-либо – быть духовным учителем, пытающимся перебросить мост между земным миром и Абсолютом?» – вопросил он.

«Утомляют ли меня люди, едущие на моей спине? Нет, я не обращаю внимания. Беспрерывное уклонение от моста – вот, что вгоняет меня в тоску,» – добродушно рассмеялся Роуз.

«Я хочу сказать,» – продолжил Джон, – «ведь вы – как бы связующее звено с Богом для всех этих людей...»

«Э, нет. Не ждите, что я замолвлю за кого-то словечко перед дядей наверху. Поверьте, у меня не то положение.»

Все засмеялись, кроме Джона. Он даже не моргнул.

«Но разве у духовного учителя нет ответственности за своих учеников в вечности, чтобы удостовериться, что все они достигли полного Просветления?»

«Грхм,» – Роуз поморщился, словно в рот ему попала какая-то дрянь. – «Когда я умру, то покину это место навсегда. Больше, ребятки, вам не получить от меня помощи. И не молите подать совета, как будто я всё еще здесь витаю и присматриваю за вами.»

Джону было не до шуток. – «Но как же мы найдем дорогу к Абсолюту, если у нас не будет учителя, чтобы вести нас?»

«Эй,» – голос Роуза посерьёзнел, но глаза всё ещё смеялись. – «Нет никакой дороги. Нет ни учителей, ни учеников. Никого тут нет. Никто ничего не делает. Ты должен понять это. Есть только комната полная манекенов, сидящих в темноте и спрашивающих друг у друга: “мы что – манекены?”»46

Роуз раскатисто захохотал и все черты его лица выразили всепоглощающее, ничем не замутнённое веселье. Даже Джон не удержался в этот раз. Когда смех прекратился, он сказал Роузу, – «вы только что выглядели как смеющийся Будда.»

Тут мы сообразили, что звонит телефон. Фил пошёл ответить в другую комнату. Когда он вернулся, то посмотрел на меня.

«Дэйв Голд,» – сказал он, – «звонит твоя мама.»

В комнате замолчали. Смущенный и слегка обеспокоенный, я пожал плечами и прошел к телефону.

«Привет. Что случилось?»

«Извини, что я звоню. Ты же знаешь, я бы не стала вмешиваться, если бы не важное дело...»

«Всё в порядке?»

«Конечно, конечно. Всё отлично. Это твой босс. Он специально позвонил. Сказал, что-то случилось, и ему нужно переговорить с тобой. Он, кажется, очень приятный человек. Я обещала, что ты ему позвонишь.»

Я записал номер, который она мне продиктовала и пообещал уладить дело. Положив трубку, я посидел на оттоманке, уставившись на телефон. Из столовой раздался очередной взрыв хохота. Я сложил номер, сунул в карман и вернулся туда.

Роуз был на середине истории с его братом Джо. Как только он кончил, он повернулся ко мне. – «Что там в Питсбурге?»

Неожиданное внимание всех застигло меня врасплох. Я ответил, не думая. – «Мой босс звонил зачем-то. Моя мама сказала ему, что я перезвоню.»

«Позвони ему,» – сказал Роуз с нажимом. Это было больше приказом, нежели советом. – «У него могут быть неприятности.»

«Я знаю, что он хочет. Ему нужен человек и я его последняя надежда.»

«Ну, если ты ему нужен, тебе лучше идти.»

У меня в голове все еще звучало распоряжение Роуза насчет невозвращения, сделанное им недавно.

«Я не хочу уходить,» – сказал я.

«Это не дело. Он был справедлив с тобой, а тебе не следует поворачиваться спиной к друзьям.»

Выглядело почти так, что Роуз старается избавиться от меня, подбивая уйти, а потом не пустить обратно. Удрученный, я пошел в гостиную и позвонил боссу. Как я и предвидел, он был в цейтноте и ему не на кого больше было рассчитывать.

Я вернулся в столовую и сказал Роузу, что должен ехать прямо сейчас.

«Хорошо,» – только и ответил он.

Через несколько минут я стоял перед моей палаткой, сбитый с толку и не зная что делать. Стоило ли мне уезжать? Мысль уйти и не вернуться потом была слишком невыносима. Все вещи я оставил, – просто сложил их на несколько дней отсутствия. Затем возвратился в дом, намереваясь, до того как уехать, прояснить свое положение. Но когда я оказался с Роузом лицом к лицу, всё, что я смог сказать, было: «до свиданья»; он ответил мне тем же.

Мое неожиданное возвращение в мир оказалось ни столь болезненным, как я опасался, ни столь возбуждающим, как втайне надеялся. Выполняя обязанности по работе, я был приятно удивлен тем, сколь отстраненным я себя чувствовал от игры жизни вокруг. То, что от меня требовалось по работе, заняло лишь три дня, но еще до того, как это стало ясно, меня потянуло обратно на интенсив.

Когда вечером я ехал извилистыми дорогами обратно на ферму, то размышлял, что меня ждет там. Отлучка больно ударила по моему чувству принадлежности к ферме – ее энергии, коллективу, ощущению общей цели, и я задавался вопросом, смогу ли, или даже – будет ли мне позволено – влиться обратно.

Было почти одинадцать, когда я приехал. Роуз и несколько задержавшихся сидели в столовой и обсуждали встречу. Я внимательно смотрел, что будет: улыбки или нахмуренные брови, но заметил только немые взгляды, брошенные сначала на меня, потом на Роуза.

«Тут кое-что произошло, пока тебя не было,» – сказал Роуз. Он подождал, как бы наблюдая за моей реакцией.

«Прошлой ночью была гроза,» – продолжил он. – «Молния ударила в большую вишню, что была на север от твоей палатки, и повалила ее. Палатку твою смяло.»

Я не знал, ни что сказать, ни что подумать.

«Мы спасли, что можно было из твоих вещей,» – сказал Роуз. – «Дейл сложил их в голубом автобусе. В нем ты можешь остаться до конца лета.»

В состоянии легкого ошеломления, не зная, как реагировать, я поблагодарил всех. Затем одолжил фонарик и поспешил к моему лагерю. Огромное вишневое дерево, прежде затенявшее мою палатку, переломилось примерно в двадцати футах над землей, и верхняя часть, минимум два фута диаметром, лежала на земле, рваный кусок коричневого брезента выглядывал из-под нее. Я невольно содрогнулся. Никто в палатке бы не выжил. Внезапно мной овладело смешение противоречивых эмоций – сожаление о пропавшей палатке, пьянящее облегчение оттого, что меня в ней не было, недоумение, за что мне такая напасть, но более всего – изумление перед неправдоподобным стечением обстоятельств, которые, по-видимому, предотвратили мою смерть. Опустошенный и усталый, я направился к голубому автобусу.

Там было ужасно. Душно и затхло. Дышать было тяжело, спать невозможно. Над ухом пищали комары, по полу и стенам шастала мышь, а перед самым рассветом летучие мыши, вернувшиеся с охоты, затарахтели по жести над самой койкой. На заре я встал и вышел, глубоко вдыхая свежий утренний воздух и гадая о том, как прожить оставшуюся неделю на ферме.

«Доброе утро.»

Я повернулся, не ожидая в такую рань услышать кого-нибудь. Это был Роб, шедший вниз с большим рюкзаком.

За несколько дней до того, как я уехал в Питсбург, Роб перебрался на дальнюю окраину фермы, где поставил палатку и, очевидно, оставался там до сего времени. Загружая свою машину, он рассказал мне о неделе, проведенной им в роще, и мы вместе пошли к его лагерю, чтобы перенести оставшиеся вещи.

Мы вышли на вершину холма на западной оконечности фермы, потом спустились по откосу, такому крутому, что несколько раз нам пришлось хвататься обеими руками, чтобы не упасть. С пол-пути вниз стали просматриваться небольшие фрагменты извилистой речки, и, спустившись с холма, мы вышли на травянистую лужайку с маленькой палаткой в десяти футах от воды.

Мы прошли несколько сотен ярдов вверх по течению реки и Роб показал мне водопад, под который он вставал по утрам. Пока мы сидели в молчании на большом плоском камне посередине потока, уставившись на крутые сланцевые стены, защищавшие лощину от звуков цивилизации, я понял, что хочу сделать.

Роб широко улыбнулся, когда я спросил, можно ли занять его палатку на остаток лета. «Я как раз надеялся, что мне не придется тащить ее обратно в гору,» – сказал он.

Пока мы пробирались обратно к дому, он помог мне продумать детали. Он постился всю неделю, пока жил у реки, и перспектива переносить туда продукты и кухонные принадлежности склонила меня к такому же решению. Спальный мешок, бутылка для воды, фонарик и, может быть, одна-две книги – вот всё, что мне было нужно. Я смог принести всё это за одну ходку, и, когда стемнело, устроился в своем новом жилище, слушая шум воды и звуки леса.

Я полагал, что буду скучать за котлованом, «числами», резонансом. Но время пролетело быстро, даже славно. Голодание расслабило тело и успокоило ум, и через пару дней я совсем забыл о еде. Погода была хорошей, насекомые не беспокоили. Каждое утро я стоял под водопадом, ухая и вопя от холодной воды. Медитация пошла легче, чем когда-либо. А по вечерам я выходил вдоль потока к ясному голубому озеру и смотрел на закат над водой.

На шестой вечер, когда я лежал в палатке, раздумывая, чем бы мне ознаменовать последнюю ночь на ферме, ветер, ровно дувший весь день, внезапно стих, и я услышал далекое громыхание. Вскоре раскаты приблизились и сделались громче, и я понял, что спокойная погода завершается.

Я взял фонарик и вышел проверить палатку. Из восьми крепёжных петель, только четыре имели колышки, да и те были пластмассовые и сидели в каменистом грунте неглубоко. Пока только начинало капать, я бросился вырезать колышки из веток, но вскоре оказался вместе с палаткой под проливной грозой, пытаясь каблуком рабочего ботинка загнать самодельные колышки в землю. Молнии сверкали всё ближе, и вскоре между вспышкой света и оглушающим грохотом совсем не осталось паузы. И когда я во время порывов старался удержать палатку, то вдруг осознал, что воспринимаю происходящее, бесстрастно наблюдая за собственными усилиями с непривычными покоем и детальностью. Это было столь приятное ощущение, что я даже замедлил свои усилия, чтобы продлить его.

Когда закончил, я снял мокрую одежду и лег на спальным мешок, с наслаждением слушая неослабевающее громыхание и рёв переполненной реки и восторгаясь каждой вспышкой молнии, просвечивавшей палатку как солнце.

Утром я проснулся дважды. Первый раз – из сна к бодрственному сознанию. Затем вдруг, без всякой причины – из обычного сознания к такому уровню осознавания, который прежде мне никогда не был знаком. Я лежал и изумленно осознавал собственное бытие, просто как безымянную сущность, растянувшуюся в тесной нейлоновой капусле и разглядывающую металлическую стойку. Не было чувства личности, и всего того негативного багажа, который приходит с ним. Я чувствовал себя очищенным. Это, – подумалось мне, – должно быть, и есть тот наблюдатель, о котором говорил Роуз. Тот, кто на самом деле видит жизнь через твои глаза. Наблюдатель, который может привести тебя к твоему Истинному Я. В эти мгновения мне стало пронзительно ясно, что это и есть путь к Реальности, та сущность, то бытие, которое, – независимо от того, что я исполню, чего достигну, кем в жизни окружу себя, – является неотъемлемой основой моей жизни, и что оно движет моей судьбой, если она у меня была.

Это явилось не исключительно приятным открытием, а скорее – воспоминанием из детства, давно погребённым под хламом на чердаке моего ума и вдруг оказавшимся наверху. «Ах, да!» – такое было чувство, – «я вспомнил теперь.»

Я выполз из палатки и вошел в воду, позволяя холодным струям обегать мои щиколотки, голени, колени. Я встал посреди быстрого течения, глядя на отвесную скалу, шедшую вдоль потока, и слушал шум напоенного дождем водопада. Постепенно мои физические восприятия смешались воедино, так что я больше не мог отделить вид от звука, а звук от ощущения. Окружающее становилось всё менее и менее реальным, пока внешний мир не поблёк, и внутренние чувства не создали на его месте новый. В первый и единственный раз в моей жизни я был совершенно счастлив, и мир возвращал мне это любыми возможными способами. Я чувствовал себя окутанным светом блаженства.

«Вот оно – счастье,» – подумал я, поглощённый и приведенный в благоговейный трепет охватившими меня экстазом и радостью. Незамедлительно это чувство покинуло меня, стремясь, полагаю, остаться неназванным, непойманным мыслью. Но после себя оно оставило вовсе не печаль, а ясное знание, которого во мне не было, когда я только начинал мою работу. За час я сложился, очистил место, стараясь убрать все следы моего пребывания, и стал взбираться по круче, ведшей к ферме.

Все пожитки были упакованы мной еще до того, как я переселился в палатку Роба, так что положив в машину то, что принес с собой, я был готов ехать. Мне пришло в голову прогуляться в последний раз к месту старого лагеря, чтобы привести мысли в порядок перед тем, как попрощаться с Роузом, но, когда я закрыл дверцу машины и повернулся, он стоял рядом, всего в нескольких футах.

«Уезжаешь, что ли?» – сказал он.

«Да, попросту нет выбора. С понедельника начинается учёба.» – я посмотрел в его светло-голубые глаза – смеющиеся, пронизывающие и всё же неизменно беспристрастные.

«Хочу поблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали,» – сказал я, вдруг чувствуя, как перехватывает горло.

На мгновение Роуз сузил глаза, как если бы изучал меня, но не сказал ничего.

«Есть ли что-нибудь, что я могу сделать, чтобы отплатить вам?» – спросил я.

Он тепло улыбнулся. – «Просто передавай это дальше,» – сказал он. – «Это всё, о чём я прошу каждого. Просто передавай.»


TEN

Between-ness

Two years later, depressed about what felt like a lack of spiritual progress, I found myself thinking back to a conversation I'd had with Rose at that first summer Intensive. I'd asked him what I should focus on when I left the farm, what the next step was for me to make spiritual work a part of my regular life.

"Get control of yourself," he'd said. "Get control of your appetites and habits. Once you get control you'll feel powerful, feel as if you can take on some of the bigger challenges you'll have to face. Without control over yourself you'll always feel inadequate, inferior. You'll always be..." he searched for the right word, "...remonstrating."

His word choice surprised me. In fact, I didn't know what it meant. Rose's natural speech was an odd combination of erudite and hillbilly. His basic pattern was very much a product of the mountains from which he came, and occasionally included the poor grammar and arcane usage one would associate with a backwoodsman or uneducated farmer. Yet the overall impression he left was that of an extremely well-educated man, but one perhaps whose education came from another era, or more accurately, of a man one might imagine had been self-taught from books found in the basement of an abandoned Victorian prep school, or maybe even a medieval monastery.

I nodded as if I understood. He could see that I didn't.

"You need to build your capacity for the work," he went on. "You need to be strong enough to withstand the forces of adversity that will rise up against you. The way to increase your capacity is to push beyond it. The measure of a man is his ability to endure tension."

Most of the tension in my life came from Rose and the group. Mainly through attrition, I gradually assumed more responsibilities in the Pittsburgh Pyramid Zen Society, first as treasurer, then as monitor. Sitting behind the table wasn't as easy as it looked--trying to stir everyone's thinking while keeping the peace, trying to lead people in beneficial confrontation without scaring them off, trying to talk intelligently about spirituality without being grounded in it myself. I thought back to when Ray was leading the group and wondered how many of the new people were judging me as harshly as I’d judged Ray.

Rose still showed up unannounced for meetings once or twice a month. Sometimes when I arrived he would already be holding forth, joking and talking with everyone. On those nights the meetings would pass with me as just another spectator. Other times he'd remain quiet and let me run the meeting while he sat sternly and silently a few feet away, as if mentally critiquing my competence for the job. On these occasions I tried to follow Augie's advice to just go on with the meeting as if Rose wasn't there, which sounded great in theory but in practice was like trying to make casual conversation with a time bomb ticking under your chair.

Every Friday evening the core members of the Pittsburgh group gathered to sit in rapport at the "ashram"--a rundown house in the Squirrel Hill section where several members lived together. Rose's teaching emphasized the importance of rapport sessions--sitting silently in a circle of fellow seekers--as a highly effective way to sharpen the intuition and to draw strength and insight from the energy of the group. I looked forward to these sessions as a time when the tensions of the week might fade and open the way for the calm clarity that so effectively eluded me in my daily affairs.

In other situations, I perceived and interacted with people as if they were two-dimensional supporting characters in the drama of my life. It was difficult, if not impossible, for me to see any characteristics in them that were not merely an extension of my own worrisome personality. But in rapport I would sometimes look around the room and see, as if for the first time, that other people were complex individuals with thought patterns totally different from mine. Occasionally I would get a strong sense of what it felt like to be one of the other people in the room--really "stand in his moccasins," as Rose would say--and it was an extraordinary revelation.

Usually Rose was not present for these sessions, but consistent with his unpredictability he would sometimes make the two-hour drive to sit with us. On these occasions--when I would walk into the ashram and see him drinking tea in the tattered overstuffed chair that had come to be his when he was there--my heart would instantly race, because with Rose present there was always the possibility of magic.

Unlike our normal sittings, which were preceded by a brief inspirational reading, there was no definite starting point for the actual session when Rose presided. Eventually he would just stop talking and remain quiet. Sometimes the energy level was similar to sessions without him. More often, however, it would take on an other-worldly intensity. Rose had the capacity to focus and direct this energy to a particular person in the room--sometimes in an unseen manner, sometimes by physically pointing at the person. When he did, that person's head would be stopped for a moment, and he would have an experience of some kind. Rose said that he himself did not know whether he was actually directing the energy, or whether his pointing was merely a recognition or pre-awareness of where the energy was headed anyway.

Rose never pointed to me, and the energy never headed in my direction on its own. The closest I got was at a session where Rose raised his finger to point--he told us later--at Edward, one of the regulars at our sittings. At that instant, however, Perry, a newcomer at his first rapport meeting, happened to lean forward into the line of fire and got hit instead. A startled look of shock came over his face and he began crying. As I watched this happen I realized I was crying, too. Not out of empathy for Perry, but at the stark recognition of the falseness of my life that overcame me at that moment. I carried that recognition for several weeks afterwards and it colored virtually everything I did. I don't know what happened to Perry. He never came around again.

Not long after that incident I was driving aimlessly one evening, depressed and confused about the uncertainties and conflicts in my life, when, without making any conscious decision about it, I suddenly found myself on I-79 headed towards West Virginia. I laughed at myself but didn't think I was actually going to go see Rose, only that I-79 was as good a road as any to do your thinking on. Even when I got out of my car in the school parking lot across from his house, I wasn't sure I'd actually knock on his door. It was after eleven o'clock by then, and it had been so long since I really talked with Rose that he seemed like a stranger in my thoughts. I walked up the steep steps to his house and noticed that the kitchen light was still on. I stood for several minutes on the back porch, then knocked.

The door opened slowly and Rose peered out at me. "Hello," he said, as if expecting me. "The wandering Jew returns."

Then he left me to come in and close the door myself while he turned his attention back to a local news story he'd apparently been watching on the old black and white TV perched atop one of the refrigerators. Though seven or eight group members lived in the house, Rose was alone in the kitchen. He, too, would probably have gone to bed in a few minutes had I not dropped by. I closed the door and sat down at the table. Rose stood in front of the refrigerator and watched attentively as the local anchor told of a fugitive in Moundsville who had barricaded himself in a trailer with his estranged wife, refusing to surrender to the police who surrounded him.

"I knew this guy's dad," Rose remarked. "He wasn't intimidated by cops, either. They arrested him for dynamiting fish down by Stahl's Run once, and he..." Rose stopped talking as the newscaster read a bulletin he was handed. The suspect had just committed suicide after exchanging gunfire with police.

"These guys always commit suicide," Rose said with disgust, "right after the cops shoot 'em."

The weather report followed and Rose turned up the volume. "The garden needs rain bad," he said. We listened in silence as the forecaster predicted hot dry weather for the next five days. "Guess I'll have to get out to the farm tomorrow and do some watering," Rose commented, almost to himself.

When the sports came on my own interest picked up. The Pirates had started the day only a half-game behind and I wondered how they'd done. Rose walked over and turned off the television.

"Half the news these days is idiots hitting a ball and looking for an excuse to pat each other on the ass," he said. Catching my eye he added, "Hard to believe there's actually intelligent people out there who give a damn about who’s in first place."

I nodded in hypocritical agreement. He filled the tea kettle at the sink and put it on the stove.

"When I came back east from Seattle I stopped off in Cleveland for awhile. I was still too shaky from my Experience to come straight home. I checked into a room at a fleabag hotel in the Parma section and decided to head downtown, to see if the place had changed much since I was there in my twenties. Ever been to Cleveland?"

"No, I haven't."

"Well, I'm walking down by Lake Erie there, and all of a sudden I see this mass of humanity coming towards me. They're marching four or five abreast, with tremendous intensity in their faces, and nobody's saying a word.

"I was still very out-of-touch from my Experience and I thought to myself, there must have been a catastrophe of some kind. An earthquake. Maybe an atom bomb. So I stop somebody and ask him what happened. He looks at me like I'm nuts and keeps on walking. Same thing happened with the next couple of guys I stop. No answer. They just keep moving. Finally I stop a fellow who sees I'm sincere and he says, 'What do you mean, what happened? Nothing's happened.'

"'Where's everyone going, then?' I ask him. He just looks at me like I'm crazy and points to this big stadium a couple blocks away. 'To the ball game,' he says. ‘The Indians are in town.'" Rose took two cups from the drain board at the sink and put a tea bag in each without asking me whether I wanted any or not.

"I couldn't believe it. I just stood there watching these stone-faced people flood past me, looking like they'd just seen death. And the only thing they've got on their minds is a ball game? All I could think was, 'My God! This is what I came back to?'"

The teapot whistled. Rose filled our cups then sat down across from me.

"So what's new in Pittsburgh?" he asked.

It was my opening to tell him what was on my mind. But even then, sitting across from him in his kitchen, I didn't really know what had brought me.

"Same old stuff, really. The meetings are going okay. I finished the bar exam. It’ll be a few months before I get the results, but in the meantime my work at the law office is keeping me pretty busy. I’m just trying to figure out what comes next, I guess."

He nodded his head. "Sometimes a person's mind is so cluttered up with details they don't take the time to think about the future. That's when you get into trouble. You've always got to be looking ahead for the next step."

"That's just it, Mister Rose. I don't know what's up ahead. I'm not sure I even know what I want to be up ahead. It's hard to move forward when you don't know where you want to end up."

"You have no choice. None of us has any choice. In spiritual matters or in ordinary life, you either grow or you die. There's no such thing as standing still. As soon as you quit moving, you start slipping into death.

"I'm facing the same situation with the group," he went on. "Everybody's comfortable with things the way they are. Nobody wants to rock the boat. But I keep telling everybody the zeitgeist is changing. The group has to change with it.

"You can't just put up a few posters and get a hundred people at a lecture anymore. The government's putting the squeeze on people, and these kids in college are thinking about how to earn a living when they get out, not about the meaning of life. Spirituality is going to be a luxury no one will think he can afford."

"What about the people in the group now?"

"Most of you will give up and return to the drama of life, but a few will stick with it. They'll be the spiritual giants of tomorrow. And whoever these survivors are, they're going to have to join together in a common direction, and to keep looking for their fellows.

"They're still out there--people looking for Truth. You just have to change your words to suit the times. Talk their language. The physical dimension is the only common reference we have. Any philosophy that can't be explained in the current language and paradigm of Earth won't be believed or understood."

"What are you going to do, Mister Rose?"

He smiled like a man without a care in the world. "Relax," he said, folding his hands behind his head, as if demonstrating the concept. "Relax, then work like hell when the light turns green."

It was an unexpected philosophy from a man who maintained that bull-headed determination was the key to spiritual growth.

"You can't force things if they're not meant to be," he continued. "When you try to make things happen, all you're doing is feeding the forces working against you. Everything that's ever happened in the group has been a miracle. The group itself is a miracle. For years I tried to get something going and nothing happened. I was beating my head against walls that wouldn't move. Then, suddenly, a door opened and I just walked through it."

"But you had something to do with that door opening, didn't you?"

"Yes and no. The years of fruitless struggle were necessary to build up a sufficient head of steam. But I didn't do anything. You quit and things happen. You let the door open. You stop the obstruction, you eliminate the ego. This is between-ness."

"I’ve never really understood between-ness," I said.

"You can't learn between-ness," he said. "But if you live the life it will come naturally to you."

"Come to you how?"

"When you finally realize that you're not doing anything in this life--that you’re incapable of doing anything--then you stumble into a state of mindlessness that proves to be creative, that's all."

He laughed at my puzzled expression. "Don't try to figure this out. You'll break something."

We stayed silent for a minute or so, then he unexpectedly continued to explain, as if he thought there really might be a way for me to understand through words.

"The ego is the single biggest obstruction to the achievement of anything," he said. "Between-ness is the act of acting without ego. You act, but you are not the actor. You do things, but you are not the doer--and you knowyou are not the doer. It’s the ability to hold the head at a dead standstill in order to effect certain changes. You desire the change, but you do not care if it comes to pass.

"Between-ness does not change the eternal fact. It’s a way of discovering the eternal fact. It occurs when you want what is right, independent of your own desires. There's a mechanism for holding your head in this half-way state, in between caring and not caring. You will it, then forget it--without fear of failure or hope of gain. Between-ness is the product of a lifetime of egoless-ness.

"Children know about this," he said. "I stayed at an orphanage for awhile when I was a boy to be near the Catholic school I was going to. I remember seeing this kid with his nose pressed against the window one day, saying, 'Snow, snow go away. Come again some other day.' The rest of us wanted it to snow, so I asked him why he didn’t. He said, 'I want it to snow, too, but if you want something too much, it knows, and you won’t get it."

He looked at me intently. "Did you pick up on that? He said ‘It knows.’ That kid knew something."

I nodded and took a sip of tea.

"Between-ness isn't necessarily a spiritual thing," Rose went on. "It's a law, like gravity. It works on all kinds of mundane stuff. There was a period while I was married when I was pretty sick. I don't know what it was. One doctor said I had a mild stroke. I think I was just deflated from fighting with my wife all the time."

I laughed but Rose did not.

"Whatever it was, it made me constantly tired. I'd come home from painting and sit down in a chair and would hardly be able to get up. So I started going down to a beer joint in the evenings, just to get myself moving and out of the house. I didn't drink, but I'd have a soda and shoot the bull with my neighbors, just to pass the time and get my mind off my troubles.

"Anyway, there was always a poker game going on in the back room, and eventually I started sitting in. They loved it because I didn't know how to play and they took all my money. Just penny ante stuff, though, so I didn't mind. I figured it was as good a way to pass the time as any. Then they raised the stakes to a quarter. That's when I started practicing between-ness." We both laughed.

"I didn't care if I won or lost. In fact, if I had a cinch hand I'd tell everyone to fold. But I was winning every night just by calling people and never folding unless they had me beat showing. When I needed a card I'd think of it and the dealer would give it to me. I was amazed. It got to where I started calling for the cards I needed out loud. Crazy stuff like filling an inside straight. I'd say, ‘Steinie, give me a nine and jack.' And that's what he'd give me. It drove the other guys nuts.

"I didn't know exactly what I was doing, but I knew the reason it worked was because I didn't care and I never got greedy. After the game I'd take everybody to an all-night restaurant across the river in Bellaire and buy 'em a steak dinner with my winnings. If I'd started to care about the money, I'd have lost that point of grace and balance. See what I mean?

I nodded. I was beginning to understand the concept, at least intellectually.

"There's a tremendous power in between-ness," he went on. "When circumstances are right, things happen. When it's used in spiritual work I call it ultimate between-ness. Every true spiritual system expresses the same thing in one way or another--try like hell while at the same time surrendering to God."

We sat in silence for a few minutes. Once again he had answered questions I didn't know enough to ask. For the moment, at least, I stopped worrying about my future.

"I wonder what time it is," he said, turning to a small travel clock on the shelf behind him. "Wow, it's after two. Do you want to bunk here tonight?"

I quickly stammered the beginnings of an excuse, but the fear I suddenly felt must have showed on my face. Rose laughed uproariously.

"Hell, this place isn't so bad. Nobody's died here in weeks."

"It's not that," I protested weakly. "It's just that I'm supposed to meet with my bosses in the morning about my legal plans. I've got a ton of loose ends to tie up now that the bar exam is over."

"Well, drop down again when you get a chance. I'll be out of town this weekend. Maybe next weekend you can get free."

I promised to come down the following weekend and headed for the door, but for some reason he kept on talking. For several minutes he stood with me at the door telling me about an invitation he'd received to speak at an outdoor symposium in northwestern Pennsylvania the following Saturday. It was late and I was tired. I was mystified as to why he was bothering to tell me about it on my way out, or at all, for that matter.

"Well, I guess you better hit the road," he said finally, turning the porch light on for me. "Get those loose ends tied up and come on back down."

I carefully walked down the uneven stone steps then crossed the quiet street to my car. True, I would have made up an excuse if necessary to keep from staying in Rose's stark, crowded Benwood house. But I really did have a meeting the next morning with Don, the senior partner at the law firm where I worked, to discuss my future now that I had taken the bar. I enjoyed working there, and it provided a secure source of income, but I had decided it was time to move on and start my own practice. On my drive home from Benwood that night my head was alternately filled with thoughts of between-ness and with what I would say to Don in a few hours.

The next morning my meeting was over quickly. What's to discuss when somebody makes you an offer you can't refuse? Don proposed that I start my practice within their office. They would provide a secretary, take care of all my overhead, steer me some clients, even pay me a salary. In return I would work twenty hours a week for their firm. The rest of the time would be my own, to build my practice, or, as Don said with a wink, to stand on my head and meditate on my navel if I wanted to. We agreed that I would continue to work as an hourly employee through the summer, and begin this new arrangement on the first of September.

It was an arrangement so perfect I could not have imagined it in advance. Not only would it provide me both freedom and security, but evidently my bosses had somehow caught wind of my interest in esoteric matters and did not openly disapprove. In one swift stroke a nameless tension I'd been enduring but unable to identify was simultaneously unmasked and eradicated. I was intoxicated with a giddy rush of relief.

I couldn't wait to talk with Rose and tell him what had happened, to ask him if this was the kind of thing he was talking about the night before in the kitchen, if this was the result of some kind of accidental between-ness on my part--or his.

At the Thursday meeting I overheard Augie tell someone that Rose had summoned him to Benwood for the weekend, so I called Augie and we arranged to drive down together.

Maybe because I was doing the driving I did almost all the talking. I recounted for Augie in detail the conversation Rose and I had about between-ness, and the unbelievable job offer I got the very next day.

"It's just like you told me on our first ride down," I said, excitedly, "there's some kind of magic about the man."

Augie wasn't even pretending to be interested. I studied his face and saw something I had never seen in him before.

"You look exhausted," I said.

"I am." He continued staring straight ahead. "Two years setting up groups in Pittsburgh and Ohio. New groups last year in New England. This year, the traveling Intensives with Rose. I feel like a soldier who's marched across Europe. Then just as he’s about to take his boots off, he gets called to headquarters for another mission."

"Another mission? Are you sure? When Rose and I were talking in the kitchen, he didn't know where to take the group. In fact, that's what started the whole conversation about between-ness."

"Well something at that symposium last weekend got him all fired up again, I guess. We'll hear all about it soon enough, whatever it is."

I had a hard time believing that anything at that symposium could have solved Rose's dilemma about the future direction of the group. That night at the door before I left Rose told me he wasn't even sure why he was going. He said it would be full of "piddlers," which is what he called people who dabbled in spirituality the way others watched birds or collected stamps. He’d showed me a copy of the program: massage therapy, crystals, spirit guides, spiral staircases ascending into heaven--exactly the kind of spiritual pabulum Rose was always ridiculing. What's more, at sixty years of age, he would be one of the youngest people there, and he was always warning us to steer clear of people who'd lived too long to change. People whose lives were too complex or heads too hardened to undergo the radical and traumatic adjustments necessary to become.

But as Rose wrote in The Albigen Papers, even a sick chicken can lay a healthy egg. He was in high spirits as he recounted his experience at the symposium. True, the program was insipid, the crowd ancient, and the facilities primitive, but Rose was sure he had caught a glimpse of how the group could survive, maybe even prosper, during the coming spiritual recession.

"Hell, we could put on a much better program," Rose said excitedly. " You could pull ten speakers out of a beer joint and hear more wisdom than what they put out. And the farm has it all over where they put this show on--they were meeting under a circus tent. Sure, we're not going to get serious people at first, but we'll keep expanding our contacts, and eventually find a few people who are material for the esoteric core."

Whether truly inspired, or simply too worn out to resist Rose's enthusiasm, Augie began lacing up his marching boots again.

"Maybe we could put one on in a city first," he said. "Get the bugs out of the operation before we bring the show to the farm."

Rose nodded encouragingly, and Augie pressed ahead. "I know some people who would probably speak for nothing in Pittsburgh. Jim belongs to that Unitarian Church in Mount Lebanon. We could probably hold the first one at his church. And Dave here has some time on his hands now that he doesn't have the bar exam as an excuse to keep from doing group work."

Later, after six hours of uninterrupted caffeine and brainstorming, I felt I'd witnessed the birth of an empire. The only thing that worried me was how often my name came up in the conversation. After all, it was more or less a coincidence that I was there for the conversation at all. On the ride back home I explained to Augie that I had just over a month to make extensive preparations for my life's work, and that I had little or no time to give to this enterprise.

"No sweat, Attorney. All I need from you is a place to work. Just let me in to use your office at night, and I promise not to interfere with your spiritual corruption."

The first few evenings Augie was true to his word. About seven o'clock, I'd let him into the office, then do my legal work while he used the equipment and made phone calls from Don's thick leather chair. Then one night he asked me to look over a press release he'd written, and even though I knew better, I agreed. Within a few days I was typing letters, helping him work the phones, and lining up interviews for our speakers on local talk shows.

Each day the "Chautauquas," as Rose had named our symposia, took over more of my life. Augie and I moved into a small apartment his grandfather owned in Lawrenceville, so I was never far away when Augie wanted help. He thought nothing of working at the law office until two or three in the morning because he could sleep until noon, while I had to report back to the office by eight the next morning for a full day’s work.

After a month of this I was stretched pretty thin, but my spirits were high because I kept thinking about September, when I would begin my new arrangement with the law partners. I wasn't sure what, if anything, would be different from when I was just an hourly employee, but in my mind the new arrangement was of great importance because to me it marked the beginning of my legal career.

When that morning finally came I rejected my polyester ties and borrowed a silk one from Augie. I rode the bus to work instead of hitchhiking. In the building lobby I studied the office directory and wondered if I should have my name included on it. I whistled as I rode the elevator up to "our" law offices, and imagined the good-natured welcoming handshakes that might formally mark my transition from lackey to equal.

When I stepped into the reception area, however, the office manager gave me an icy stare that froze me in my tracks.

"Mr. Hartwell wants to see you," she said.

Don was waiting for me in the hall. "Let's go where we can talk," he said, and I followed him into his spacious corner office.

He motioned for me to take a seat on the couch, while he slid into the high backed leather chair behind his massive mahogany desk.

"I've always regarded this office as sort of a family," he said. "I've tried to treat everyone that way, and I think for the most part I've succeeded."

He paused as if waiting for me to agree. I felt as if I were being set up for something, and said nothing.

"And like a family, each member's actions reflects on everybody else. If somebody in the family does well, everyone profits. If somebody embarrasses themselves, everybody looks bad."

He reached into a desk drawer and pulled out a yellow pamphlet, which I immediately recognized as a flyer for the Pittsburgh Chautauqua. He pushed it across his desk towards me as if presenting evidence to a witness.

"I knew you'd been coming in here in the evenings working on something, and quite honestly I didn't care what you were doing. But I absolutely cannot allow this law office to be associated with whacko stuff like this!"

He stared at me, waiting for an apology, a confession, an obsequious explanation, perhaps. My face burned but I could think of nothing to say. He leaned back in his chair and waited a full minute before speaking again. When he did his tone was softer.

"I'm sorry Dave," he said, tapping the tips of his long narrow fingers together, "but you'll have to find another place to work."

I left the office building in a daze and stepped into the jostling pedestrian traffic of attorneys hustling down Grant Street on their way to the courthouse. Never before had I felt so much like an outsider in their world. They had jobs, lives, careers, futures--vectors of success that shot by me as I wandered aimlessly through the crowded city streets. I caught the first bus back to Lawrenceville and found a seat among the old men and women whose business in town could be completed by ten o'clock. Some held bags from pharmacies, others, government envelopes from the Social Security office.

I walked into the empty apartment and laid down on my bed, trying to come to grips with the reality of my situation. I had nothing to fall back on. I didn't have the legal contacts to land another job, or the money and know-how to open my own office on short notice. Immersed in self-pity, I ignored the ringing of the telephone, until I realized that it might be someone returning one of Augie's innumerable Chautauqua-related phone calls. I was surprised that the caller was still on the line after all of those rings, and even more surprised by the voice on the other end. It was Rose.

"Christ, I thought maybe the police had raided the place and you were both in jail," he said. Over the phone it was difficult to gauge his level of seriousness.

"No, nothing quite that dramatic," I said, though at that moment I'm not sure I could have felt much worse even if I were in jail.

"Augie's not here," I said. "He had an early meeting with a philosophy professor at Carnegie Mellon. He's trying to get him to bring his whole class to the Chautauqua."

"I wasn't looking for Augie, anyway," he said. "I was looking for you."

My legs felt like rubber. I sat down on the floor. Rose regarded long distance telephone calls as an unnecessary evil, an expensive indulgence to be used only in emergencies. For him to call me, and in the middle of the day no less, was almost unthinkable. I wondered just how bad a day this was going to be.

"You know," he began, in a reflective West Virginia drawl, "I just had an idea. And you don't have to give me an answer right away."

Now my heart was really pounding.

"I don't know how flexible your work situation is up there, but I think these Chautauquas have real potential. There's no limit to what we could do with them."

He proceeded to elaborate on his plans. It was clear as he talked that the blueprint for the Chautauquas had already been laid out in his mind, taking into account every detail, and its relationship to every other detail. Pittsburgh was just the beginning. From there we'd move on to Columbus, then Cleveland, Akron. After each Chautauqua we'd leave behind a study group that would hopefully attract those few serious people Rose was really after. Rose would get the guys on the farm to start building a pavilion--he already had the spot picked out--and by next summer we'd have a place to meet and contacts from the surrounding cities for the Chautauquas at the farm, which, as I recalled, was the original reason for the entire operation.

"Augie's a great idea man," Rose said. "But sometimes he's a little weak on the details. He needs someone to come along behind him and pick up the broken glass, and you two seem to get along okay.

"Now you know I’m reluctant to interfere in people's lives, but I was wondering if you thought it might be a good idea to take a year off before you start lawyering and help Augie out with this operation. That way you'd see a little of the country before you settle down to get fat and rich. Maybe we could season you up a bit."

I could no longer hold my excitement. "Mister Rose, it's perfect. I'll do it."

"Well, maybe you should think it over. Sleep on it and call me back."

"No, I'm sure this is what I want to do. You're not going to believe this but I just got fired about an hour ago. Today was supposed to be my first day of work, and when I walked into the office they..."

"Okay, well, I don't want to give any more money to these thieves at the phone company than I have to," he said. "Maybe you and Augie can come on down this weekend and we'll talk about it."

10

ПРОМЕЖУТОЧНОСТЬ

Спустя два года, депрессуя по поводу отсутствия духовного прогресса, я стал мысленно возвращаться к разговору, который у меня был с Роузом на том первом интенсиве. Я спросил его, на чём мне следует сосредоточиться, после того, как покину ферму, каков должен быть мой следующий шаг, чтобы сделать духовную работу частью моей повседневной жизни.

«Получи контроль над собой,» – ответил он. – «Получи контроль над твоими аппетитами и привычками. Приобретя контроль, ты почувствуешь себя мощным, готовым принять некоторые труднейшие вызовы, с которыми тебе предстоит столкнуться. Не имея контроля над собой ты всегда будешь чувствовать себя неадекватным, низшего сорта. Ты будешь всегда...» – он подыскивал верное слово – «...протестующим.»

Слово, которое он подобрал, было для меня неожиданностью. По сути, я не знал, к чему оно. Естественная речь Роуза была эксцентричной смесью учености и деревенского просторечия. Его способ изъясняться во многом являлся продуктом гор, откуда он был родом, что иногда выражалось в неверной грамматике или затемнённости смысла, из-за чего его можно было принять за обитателя глуши или за необразованного фермера. Тем не менее итоговое впечатление о нём складывалось как об исключительно образованном человеке, но чьё образование, пожалуй, принадлежало другой эпохе, или, скорее, было получено самостоятельно – представьте только – по книгам, найденным в подвале упраздненной викторианской школы или даже – средневекового монастыря.

Я кивнул, как если бы понял. Он увидел, что это не так.

«Тебе следует создать свою пригодность к работе,» – продолжил он. – «Тебе требуется быть достаточно сильным, чтобы выстоять под натиском невзгод, которые будут на тебя обрушиваться. Способ увеличить свою пригодность – добиваться, не взирая ни на что. Мера человеку – его способность выдерживать напряжение.»

Наибольшее напряжение в моей жизни приходило от Роуза и группы. В основном через отсев людей, я постепенно принял на себя всё больше обязанностей в питсбургском дзен-сообществе Пирамида, сначала как кассир, затем как староста. Сидеть за столом было не так легко, как казалось, – стремиться пробудить мышление в каждом, храня при этом спокойствие, стараться провести людей, не отпугивая их, через целительную конфронтацию, пытаться разумно говорить о духовности, не будучи в ней укорененным самому. Я припоминал время, когда группу вел Рей, и не мог надивиться, как много новичков судили меня столь же строго, как я судил Рея.

По-прежнему Роуз без объявления показывался на встречах один или два раза в месяц. Иногда, когда я приезжал, он уже со всеми балагурил, шутил и беседовал. В такие вечера я бывал на встрече просто еще одним зрителем. Но в иные свои появления он оставался безучастен и предоставлял мне вести встречу, в то время как сам молча сидел, насупившись, в нескольких футах от меня, словно внутренне критикуя мою некомпетентность. В таких случаях я пытался следовать совету Оги – просто продолжать встречу, как если Роуза на ней нет, что на словах звучало легко, но на деле было подобно стараниям вести непринужденный разговор, имея под стулом тикающую бомбу.

Каждую пятницу, вечером, ядро питсбургской группы собиралось посидеть в резонансе в «ашраме» – в заброшенном доме в районе Сквирл-Хил, где несколько членов группы жили вместе. Суть сессий резонанса заключалась в безмолвном сидении в кругу друзей по поиску. В учении Роуза на этом делалось ударение, как на чрезвычайно эффективном способе обострить интуицию и извлечь силу и чутье из энергии группы. Я предвкушал эти сессии как то время, когда напряжение недели растворялось и открывало путь для покойной ясности, которая столь успешно ускользала от меня во время дневных дел.

В остальных ситуациях я воспринимал людей и взаимодействовал с ними так, словно они были двумерными вспомогательными фигурами в драме моей жизни. Для меня было трудным, если не невозможным, разглядеть в них любые черты, не являвшиеся простым продолжением моей собственной мнительной личности. Но сидя в резонансе я иногда мог оглянуться и увидеть как бы впервые, что другие люди являются сложными индивидуальностями, чьи мыслительные паттерны совершенно отличаются от моего. Изредка у меня появлялось интенсивное переживание, во время которого я чувствовал себя так, словно воплотился в одного из моих партнеров по резонансу, – по-настоящему «был в его шкуре», как сказал бы Роуз – и это бывало для меня чрезвычайным откровением.

Обыкновенно Роуза на этих сессиях не было, но, в соответствии со своей непредсказуемостью, он иногда мог предпринять двухчасовую поездку, чтобы посидеть с нами. В таких случаях, когда я входил в ашрам и видел его пьющим чай в оборванном мягком кресле, которое принадлежало ему во время его приездов, мой пульс тут же ускорялся, потому что присутствие Роуза всегда означало возможность волшебства.

В отличие от наших обыкновенных встреч, которые предварялись кратким вдохновляющим чтением, у сессий, на которых председательствовал Роуз, явного начала не было. В конце-концов он просто замолкал и оставался в безмолвии. Иногда уровень энергии был такой же, как и на сессиях без него. Чаще, однако, он достигал сверхъестественной интенсивности. У Роуза была способность фокусировать и направлять энергию на конкретного человека в комнате, иногда незаметно, иногда указав на него. Когда это случалось, ум человека на краткое время останавливался и человек получал опыт определенного рода. Роуз говорил, что ему и самому не известно, действительно ли он направляет энергию или же просто указывает ее цель, распознав или предузнав, куда она направится сама по себе.

Роуз никогда не указывал на меня, и энергия сама по себе никогда не направлялась в мою сторону. Наибольший опыт в этом у меня был на той сессии, когда Роуз поднял свой палец, чтобы указать, – как он потом сказал, – на Эдварда, регулярного участника наших сидений. Однако в этот момент Перри, новичок, впервые сидевший на резонанс-встрече, случайно наклонившись, попал на линию огня и принял заряд на себя. Его лицо исказилось в испуге от шока и он заплакал. Пока я смотрел на происходящее, я понял, что плачу тоже. И не от сострадания к Перри, а от отчётливейшего сознания ложности моей жизни, которое пронзило меня в тот момент. Это сознание потом сохранялось во мне несколько недель и окрашивало фактически все, что я делал. Не знаю, что случилось с Перри. Больше он не приходил.

Недолгое время спустя после этого случая, одним вечером я бесцельно ездил по улицам, угнетённый и озадаченный неопределенностями и противоречиями в моей жизни, как вдруг обнаружил, что безо всякого сознательного намерения еду по трассе I-79, ведущую в Западную Вирджинию. Я рассмеялся про себя, но подумал не о том, что на самом деле хочу увидеть Роуза, а просто, что I-79 – хорошая дорога для того, чтобы размышлять во время езды. Даже когда я вышел из машины на школьной парковке наискосок от дома Роуза, я не был уверен, что действительно постучу в его дверь. К тому времени был уже двенадцатый час, и, кроме того, я уже так давно по-настоящему не разговаривал с Роузом, что в моих мыслях он представал незнакомцем. Пройдя по крутым ступеням к его дому, я увидел, что свет на кухне ещё горит. Я постоял несколько минут на задней террасе, потом постучал.

Дверь медленно открылась и выглянул Роуз. «Привет,» – сказал он, будто ждал меня. – «Вечный Жид вернулся.»

Затем он предоставил мне войти и закрыть дверь, а сам вернулся на кухню, досматривать местные новости по старому чёрно-белому телевизору, водруженному на один из холодильников. Хотя в доме жили семь или восемь членов группы, Роуз был на кухне один. Скорее всего, через несколько минут он тоже пошел бы в постель, если бы я не нагрянул. Я закрыл дверь и сел за стол. Роуз стоял перед холодильником и внимательно смотрел, как местный ведущий рассказывает о беглеце, который в Маундсвиле вместе с женой забаррикадировался в трейлере, отказываясь сдаться окружившей его полиции.

«Я знал папашу этого парня,» – заметил Роуз. – «Совершенно не боится копов. Как-то они арестовали его за глушение рыбы динамитом внизу на ручье Стола, так он...» Роуз прервался, пока диктор читал сводку, которую держал в руках. Подозреваемый только что совершил самоубийство, после обмена выстрелами с полицией.

«Эти ребята всегда совершают самоубийство,» – с негодованием произнес Роуз, – «сразу после того, как их застрелят копы.»

Последовал прогноз погоды и Роуз усилил звук. «Саду чертовски нужен дождь,» – сказал он. В молчании мы прослушали как синоптик предвестил жаркую сухую погоду на следующие пять дней. «Похоже, придется завтра выехать на ферму и немного полить,» – почти сам себе прокомментировал Роуз.

Когда пошел спорт, мой интерес возрос. «Пираты» начали день с разницей только в пол-игры и я гадал, где они теперь. Роуз подошел и выключил телевизор.

«Половина новостей в наши дни это – идиоты, пинающие мяч и ищущие предлога, чтобы хлопнуть друг друга по заднице под видом похвалы,» – сказал он. Поймав мой взгляд, он добавил, – «с трудом верится, что где-то есть действительно разумные люди, которым до лампочки, кто там на первом месте.»

Я кивнул, лицемерно соглашаясь. Он наполнил под краном чайник и поставил на плиту.

«Когда я приехал на восток Штатов из Сиетла, я остановился ненадолго в Кливленде. Я всё ещё был слишком потрясен Опытом, чтобы ехать прямо домой. Я снял комнату в ночлежке в районе Парма и решил пройтись в центр, взглянуть, сильно ли там изменилось с той поры, как я там был в двадцать с чем-то лет. Бывал в Кливленде?»

«Нет.»

«Ну, иду я там вниз к озеру Ири и неожиданно вижу толпу народа, который валит навстречу. Идут по четыре, по пять в ряд с чрезвычайным напряжением в лицах и все молчат.

Из-за моего Опыта я был абсолютно далек от происходившего вокруг и решил про себя, что случилась какая-то катастрофа. Землетрясение. Или атомная бомба. И вот, кого-то останавливаю, спрашиваю, что случилось. А он смотрит на меня, как будто я не в своем уме, и идет дальше. То же самое и с парой следующих ребят. Ответа нет. Они просто идут мимо. Наконец остановил парня, который увидел, что я на полном серьезе, и он говорит: “о чем ты? Ничего не случилось.” “Тогда, куда все идут?” – спрашиваю я. Он смотрит на меня как на придурка и указывает на стадион в двух кварталах от нас. “На бейсбол,” – говорит, – “'Индейцы' приехали.”»

Роуз достал две чашки с сушилки над раковиной и, не спрашивая, хочу ли я, положил в них пакетики с чаем.

«Я не мог поверить. Я просто стоял там и смотрел, как мимо меня текут все эти люди с таким выражением на каменных лицах, будто им только что явилась смерть. И всё, что у них на уме, это – бейсбол? Я только и смог подумать: “Бог мой! Это вот сюда-то я вернулся?”»

Чайник засвистел. Роуз наполнил чашки, затем сел напротив меня.

«Ну, что в Питсбурге нового?» – спросил он.

Это был удобный момент выложить, что у меня на сердце. Но и тогда, уже сидя на кухне напротив него, я не вполне знал, что меня привело.

«В-общем, всё по-старому. Встречи проходят нормально. Я сдал тест на адвоката. Результаты будут только через несколько месяцев, но и теперь работа в юридической фирме отнимает у меня всё время. Похоже, сейчас я попросту пытаюсь решить, как быть дальше.»

Он кивнул. – «Иногда ум человека столь захламлен подробностями, что он не задумывается о будущем. Вот тогда он получает проблемы. Тебе следует всегда смотреть на шаг вперед.»

«Именно так, мистер Роуз. Я не знаю, что впереди. Не уверен даже, что знаю, чего я там впереди хочу. Трудно двигаться вперед, когда не знаешь, где хочешь остановиться.»

«У тебя нет выбора. Ни у кого из нас выбора нет. Хоть в духовном отношении, хоть в обычной жизни, ты или растешь, или умираешь. Нет такой вещи, как оставаться в покое. Как только ты оставишь движение, ты заскользишь к смерти.

Такую ситуацию я наблюдаю в группе,» – продолжал он. – «Каждый довольствуется тем, что есть. Никто не хочет раскачивать лодку. Но я постоянно всем твержу, что дух времени меняется. И группа должна меняться вместе с ним.

Ведь больше не достаточно повесить несколько рекламок, чтобы зазвать сотню людей на лекцию. Правительство закручивает гайки и молодежь в университете думает о заработке на жизнь после учебы, а не о смысле жизни. Духовность превращается в роскошь, которую никто не может себе позволить.»

«А что насчет людей, которые сейчас в группе?»

«Большинство из вас сдастся и вернется в драму жизни, но несколькие останутся. Они будут духовными гигантами завтрашнего дня. И кем бы эти уцелевшие ни были, им предстоит объединиться вместе на общем пути и неутомимо искать попутчиков.

Они всё ещё здесь – люди, ищущие Истину. Тебе просто следует изменить слова, чтобы соответствовать времени. Говорить на их языке. Физическое измерение – это единственное пространство, общее для всех нас. Ведь никакая философия, которая не может быть растолкована современным языком и через сегодняшние представления мира, не будет ни понята, ни пользоваться доверием.»

«Что вы собираетесь делать, мистер Роуз?»

Он улыбнулся с абсолютной беззаботностью. «Расслабиться,» – сказал он, закладывая руки за голову, как будто демонстрировал, что имеет в виду. – «Расслабиться, а потом работать как проклятый, когда загорится зеленый свет.»

Это была неожиданная философия для человека, который утверждал, что бычья непреклонность является ключом к духовному росту.

«Ты не можешь ускорить вещи, если они к тому не расположены,» – продолжал он. – «Когда ты пытаешься заставить что-то произойти, всё, что ты делаешь, так это подпитываешь силы, действующие против тебя. Всё, что когда-либо происходило в группе, является чудом. Сама группа – чудо. Годами я пытался получить что-то жизнеспособное и ничего не выходило. Я бился головой в стены, которые не поддавались. Потом, неожиданно, дверь открылась и я просто прошел в нее.»

«Но вам пришлось что-то делать, чтобы она открылась, так ведь?»

«И да, и нет. Годы бесплодных сражений были необходимы, чтобы поднять достаточное давление в котле. Но я ничего не делал. Ты устраняешься и вещи происходят. Ты позволяешь дверям открыться. Ты перестаешь быть помехой, ты изгоняешь эго. Это – промежуточность47

«Я никогда на самом деле не понимал, что такое промежуточность,» – сказал я.

«А ты не можешь изучить промежуточность,» – ответил он. – «Но если ты живешь жизнь, она придёт к тебе естественным образом.»

«Придёт как?»

«Когда ты окончательно поймешь, что ты не делаешь ничего в этой жизни – что ты неспособен48 что-либо делать, – тогда ты входишь в состояние беззаботности, которая оказывается творческой, вот и всё.»

Он рассмеялся в ответ на мое озадаченное выражение. – «Не пытайся это сообразить. А то сломаешь себе что-нибудь.»

Мы помолчали около минуты, затем он неожиданно продолжил объяснение, словно решив, что, может быть, у меня есть возможность понять это через слова.

«Эго – единственное большое препятствие для достижения чего-либо,» – сказал он. – «Промежуточность – это акт действования без эго. Ты действуешь, но ты не деятель. Ты делаешь нечто, но ты не делатель – и ты знаешь, что ты не делатель. Это способность удерживать ум в полном бездействии, чтобы произвести определенные изменения. Ты желаешь изменение, но ты не озабочен тем, чтобы оно случилось.

Промежуточность не изменяет вечной данности. Она – способ открывать вечную данность. Это происходит, когда ты хочешь того, что правильно, что независимо от твоих желаний. Есть механизм для удержания твоего ума в этом срединном состоянии: между заинтересованностью и безразличием. Ты волишь это, затем забываешь об этом, – без страха поражения или надежды на победу. Промежуточность – продукт целой жизни, прожитой в безличностности.»

«Об этом знают дети,» – продолжал он. – «Некоторое время я мальчиком жил в сиротском доме, чтобы быть поближе к католической школе, в которую собирался поступить. Помню, как однажды увидел ребенка, прижавшегося носом к окну и приговаривавшего: “Снег, снежок, уходи, дружок”. Нам всем хотелось, чтобы пошел снег, поэтому я спросил, почему же он не хочет. Он ответил: “Мне тоже этого хочется, но если чего-нибудь хочется слишком сильно, оно знает об этом и не случается”.»

Роуз пристально посмотрел на меня, – «Улавливаешь? Он сказал: “оно знает”. Этот ребенок что-то понимал.»

Я кивнул и хлебнул чаю.

«Промежуточность не обязательно духовна,» – продолжил Роуз. – «Это закон, вроде гравитации. Она работает во всех видах земных дел. Был период, когда, будучи женатым, я ужасно разболелся. Я не мог понять, в чём дело. Один врач сказал, что у меня случился небольшой удар. Но скорее всего я просто был истощен нескончаемой битвой с моей женой.»

Я рассмеялся, но Роуз – нет.

«Что бы это ни было, оно делало меня постоянно уставшим. Я приходил домой с покраски, садился в кресло и вставал уже с трудом. Поэтому по вечерам я начал ходить в пивнарик, лишь бы заставить себя двигаться и выйти из дому. Я не пил, а брал газировку и трепался с соседями, просто чтобы провести время и отвлечься от забот.

Ну вот, там в задней комнате всегда шла игра в покер, и в итоге я стал посиживать там. Все это приветствовали, поскольку играть я не умел и они загребали все мои денежки. Какую-то мелочь, впрочем, так что я не переживал. Я сообразил, что это хороший способ провести время, не хуже другого. Но потом ставки были подняты до четвертака. Вот тогда-то я и начал практиковать промежуточность.» Мы оба рассмеялись.

«Меня не заботило, выиграю я или проиграю. На самом деле, если бы у меня была лучшая рука49, я бы сказал всем пасовать50. Но я выигрывал каждый вечер, просто уравнивая ставку и никогда не пасуя, если меня не побеждали вскрытием карт. Когда мне нужна была карта, я о ней думал, и – банкомёт мне её сдавал. Я был изумлён. Дошло до того, что я стал просить нужные карты вслух. Ну что-то невероятное – вроде заполнения дырявого стрита. Я говорил: «Стейни, дай мне девятку и валета.» И это было то, что он мне сдавал. Остальные просто с ума сходили.

В точности я не знал, что делаю, но знал, почему это работает, – потому что я не был озабочен и никогда не был алчным. После игры я всех приглашал в круглосуточный ресторан за рекой в Белейре и всем заказывал обед со стейком в счет моего выигрыша. Если бы я начал беспокоиться о деньгах, я бы потерял эту точку милости и равновесия. Понимаешь, о чём я?»

Я кивнул. Я начинал понимать концепцию, по крайней мере интеллектуально.

«В промежуточности есть поразительная сила,» – продолжал он. – «Если обстоятельства правильные, вещи случаются. Когда это используется в духовной работе, я называю это окончательной промежуточностью. Каждая настоящая духовная система так или иначе выражает эту же мысль: отчаянно пытайся и в то же время предайся Богу.»

Несколько минут мы сидели молча. В очередной раз он ответил на вопросы, которые я не вполне осознавал, чтобы их задать. У меня хотя бы на мгновение пропало беспокойство о моём будущем.

«Любопытно, который час?» – сказал Роуз, оглядываясь на небольшие дорожные часы на полке сзади. – «Ого, третий час. Хочешь переночевать тут?»

Я тут же забормотал отговорки, но, похоже, страх, который я внезапно ощутил, отразился на моем лице. Роуз громко захохотал.

«Чёрт возьми, это место не так уж плохо. Никто ещё не умер, живя тут неделями.»

«Дело не в этом,» – возразил я робко. – «Просто утром у меня должна быть встреча с моими боссами насчет моих планов. У меня куча мелких дел, которые нужно закончить после тестирования.»

«Тогда заявляйся, когда будет возможность. В эти выходные меня в городе не будет. Наверное, в следующие можешь приезжать свободно.»

Я пообещал появиться в следующие выходные и направился уже к двери, но по какой-то причине он продолжил разговор. Несколько минут он простоял со мной у двери, рассказывая о полученном им приглашении выступить в эту субботу на выездном симпозиуме в северо-западной Пенсильвании. Было поздно и я чувствовал себя уставшим. Я не мог понять, почему он решил рассказать мне об этом уже на выходе, и вообще – зачем.

«Добро. Думаю, тебе лучше отправляться,» – наконец сказал он, включив для меня свет на террасе. – «Заканчивай свои дела и, давай, возвращайся.»

Я осторожно сошёл по неравным каменным ступеням и через погруженную в сон улицу подошёл к машине. Это правда: я изобрёл бы приличествующий предлог, если б было необходимо избежать ночевки в аскетически голом, но переполненном людьми доме Роуза. Но у меня действительно на утро была встреча с Доном, главным компаньоном юридической фирмы, где я работал, – чтобы обсудить мое будущее теперь, после сдачи теста. Работать у них мне нравилось, к тому же это означало надежный источник дохода, но я решил, что сейчас время двигаться дальше и открывать собственное дело. Во время дороги обратно из Бенвуда мой ум поочередно был занят мыслями то о промежуточности, то о том, что буду говорить Дону через несколько часов.

Утренняя встреча завершилась быстро. Что обсуждать, когда тебе делают предложение, от которого нельзя отказаться? Дон предложил мне начать своё дело в их офисе. Они обеспечат секретаря, возьмут на себя накладные расходы, привлекут ко мне клиентов, и даже станут платить зарплату. Взамен я буду работать на их фирму двадцать часов в неделю. Остальное время будет моим, чтобы создать собственную практику, или, если того хочу, как сказал Дон, подмигивая, чтобы вставать на голову и медитировать на пупке. Мы договорились, что я останусь на почасовой оплате все лето, а новое соглашение войдет в силу с первого сентября.

Это соглашение было столь прекрасно, что я не мог о таком и помыслить. Оно не только обеспечивало мне и свободу, и уверенность, но мои боссы явно прознали о моем интересе к эзотерическим вопросам и, похоже, не имели ничего против. В один щелчок то безымянное напряжение, которое я претерпевал, но не мог идентифицировать, было выявлено и ликвидировано. Меня опьянил головокружительный приступ облегчения.

Я не мог дождаться, чтобы поговорить с Роузом: рассказать, что произошло, и спросить, было ли это то самое, о чём он говорил ночью на кухне, – результатом некоторого рода промежуточности с моей или его стороны.

На встрече в четверг я услышал, как Оги кому-то говорил, что Роуз его призывает в Бенвуд на выходные, поэтому я позвонил ему и мы договорились поехать вместе.

Возможно, из-за того, что я сидел за рулем, почти всё время говорил я. В деталях я передал Оги разговор с Роузом о промежуточности и рассказал о невероятном предложении по работе, полученном мной на следующий же день.

«Это очень похоже на то, что ты говорил во время нашей первой совместной поездки,» – сказал я, возбужденно, – «есть какая-то магия вокруг этого человека.»

Оги даже не притворялся, будто слушает с интересом. Я вгляделся в его лицо и увидел то, чего никогда в нем не видел.

«Ты выглядишь изможденным,» – сказал я.

«Так и есть,» – он продолжал смотреть прямо перед собой. – «Два года организации групп в Питсбурге и Огайо. Новые группы в Новой Англии. В этот год выездные интенсивы с Роузом. Я чувствую себя солдатом, марширующим через Европу. Как только ему кажется, что он может снять ботинки, как его вызывают в штаб для другого задания.»

«Другое задание? Ты уверен? Когда Роуз говорил со мной на кухне, он не знал, куда направить группу. С этого, по сути, и начался разговор о промежуточности.»

«Ну, значит, что-то его завело опять на том симпозиуме в прошлые выходные. Что бы это ни было, мы скоро всё услышим.»

У меня были большие сомнения в том, что на симпозиуме что-то могло разрешить роузову дилемму насчет будущего направления группы. В ту ночь у двери, когда я собирался выходить, Роуз сказал, что даже не знает, зачем туда едет. По его словам там было полно «ковыряльщиков», – так он называл тех, кто балуется духовностью в том же роде, в каком другие наблюдают за птичками или собирают почтовые марки. Он показал мне программку: массажная терапия, кристаллы, духи-проводники, винтовые лестницы на небеса – как раз тот набор спиритуальной ерунды, которую он всегда высмеивал. Кроме того, в свои шестьдесят, он оказывался там самым молодым, а он всегда предостерегал нас от людей, которые уже слишком стары для изменений – людей, чьи жизни были слишком трудны или чьи умы слишком затвердели, чтобы перенести радикальные и болезненные исправления, необходимые, чтобы стать.

Но, как Роуз писал в «Документах Альбигена», даже больная курица, может снести здоровое яйцо. Описывая полученный на симпозиуме опыт, он был в приподнятом духе. Действительно, программа была пресной, компания престарелой, условия примитивными, но он был уверен, что получил намек насчёт того, как группа может выжить и даже процветать во время надвигающегося духовного спада.

«Чёрт, мы могли бы сделать гораздо лучшую программу,» – с воодушевлением сказал Роуз. – «Можно взять десяток завсегдатаев пивной и услышать больше мудрости, чем на том симпозиуме. И ферма подходит не хуже, чем место, где он был устроен, – он проходил просто под цирковым тентом. Конечно, с первого раза у нас не получится залучить серьезных людей, но мы будем расширять наши контакты и в конечном счете найдем несколько людей, достойных составить эзотерическое ядро.»

То ли в самом деле вдохновлённый, то ли просто слишком измотанный, чтобы сопротивляться роузову энтузиазму, Оги снова принялся зашнуровывать свои солдатские ботинки.

«Возможно, первый симпозиум лучше провести в городе,» – сказал он. – «Так мы отладим организацию до того, как переместим его на ферму.»

Роуз обнадеживающе кивнул и Оги развил мысль. – «Я знаю некоторых людей, которые, возможно, выступят в Питсбурге бесплатно. Джим принадлежит унитарной церкви в Маунт Лебаноне. Мы, наверное, найдем его в церкви. И у Дэйва вот есть теперь свободное время, поскольку нет уже экзамена, который был его оправданием для неучастия в работе группы.»

Позже, через шесть часов непрерывного чаепития и мозговой атаки, я чувствовал себя очевидцем рождения империи. Одно лишь меня беспокоило – что мое имя часто всплывает в разговоре. То, что я вообще присутствовал при нём, было ведь более или менее совпадением. На обратном пути я объяснил Оги, что имею только немногим больше месяца, чтобы капитально приготовиться к карьере, и у меня мало или совсем нет времени на это предприятие.

«Пустяки, Адвокат. Всё, что мне от тебя надо, это место для работы. Просто предоставь мне твой офис на вечера и я обещаю не мешать твоему духовному гниению.»

В первые несколько вечеров Оги был верен своим словам. Около семи я впускал его в офис и занимался своей адвокатской работой, пока он пользовался техникой и делал звонки, сидя в кресле Дона из тонкой кожи. Потом одним вечером он попросил меня просмотреть пресс-релиз, который он написал, и я согласился, хотя и видел, куда идет. Несколько дней я печатал письма, помогал ему звонить и составлял интервью для наших выступающих на местных ток-шоу.

Каждый день «шатокуа»51, – как Роуз окрестил наш симпозиум, – вторгался в мою жизнь всё больше. Оги и я переехали в небольшую квартирку в Лоренсвиле, принадлежавшую его дедушке, так что я всегда оказывался под рукой, когда Оги нужна была помощь. Ему ничего не стоило работать в адвокатском офисе до двух или трех ночи, потому что он мог спать до двенадцати, в то время как мне надо было утром являться в офис к восьми ради полного рабочего дня.

После месяца таких условий я уже ничего не успевал сделать, но духом не падал, потому что помнил о сентябре, когда вступит в силу новое соглашение с компаньонами-адвокатами. Впрочем я не был уверен, что, собственно, изменится по сравнению с теперешней почасовой работой, но в моём сознании новое соглашение представлялось чрезвычайно важным, поскольку знаменовало начало моей адвокатской карьеры.

Когда, наконец, наступило это утро, я отверг мои полиестровые галстуки и одолжил у Оги шелковый. Вместо автостопа я поехал на работу на автобусе. В вестибюле здания я изучил офисный справочник и прикинул, нужно ли включить в него моё имя. Подымаясь в лифте в «наши» адвокатские офисы я посвистывал и представлял благожелательные приветственные рукопожатия, которые формально ознаменуют мой переход из лакеев в равные.

Однако, когда я вошел в приемную, секретарша упёрлась в меня холодным взглядом, от которого я оторопел.

«Мистер Харвел хочет вас видеть,» – сказала она.

Дон дожидался меня в холле. «Сядем, где мы можем поговорить,» – сказал он, и я последовал за ним в его просторный угловой кабинет.

Он жестом предложил мне сесть на диван, а сам скользнул в кожаное кресло с высокой спинкой, стоявшее за массивным, красного дерева, письменным столом.

«Я всегда относился к этой фирме как к своего рода семье,» – начал он. – «Я старался точно также обращаться со всеми, и, думаю, в большинстве случаев мне это удавалось.»

Он замолчал, как бы ожидая моего согласия. Я чувствовал, что меня к чему-то готовят, и ничего не произносил.

«Как и в семье, действия каждого сотрудника отражаются на всех остальных. Если кто-то в семье делает успехи, польза от этого всем. Если кто-то создает себе проблемы, – выглядят неважно все.»

Он выдвинул ящик стола и достал желтую брошюру, в которой я немедленно узнал рекламку питсбругского шатокуа. Он подтолкнул ее через стол ко мне, словно представляя улику свидетелю.

«Я знаю, что ты приходил сюда по вечерам и что-то делал. И, говоря откровенно, меня не волнует, чем ты занимался. Но я, совершенно точно, не могу позволить, чтобы эта адвокатская фирма ассоциировалась с прибабахами вроде этих!»

Он уставился на меня, ожидая, вероятно, извинений, признаний, заискивающих объяснений. Мое лицо вспыхнуло, но, что сказать я ничего не мог придумать. Он откинулся на спинку кресла и выждал полную минуту, прежде чем заговорить вновь. Тон его стал мягче.

«Мне жаль, Дэйв,» – сказал он, взаимно постукивая кончиками длинных тонких пальцев, – «но тебе придется найти другое место работы.»

Ошарашенный я покинул офисное здание и попал в сутолоку юристов, спешивших вниз на Гранд Стрит по пути в здание суда. Никогда прежде я не чувствовал себя таким посторонним в их мире. У них была работа, жизнь, карьера, будущее – путь к угробленному мной успеху, а я – бесцельно блуждал по запруженному людьми центру. Я поехал на первом же автобусе обратно в Лоуренсвиль, сидя среди пожилых людей, чьи дела в городе могли завершиться к десяти дня. У некоторых были пакеты из аптек, у других – правительственные конверты из офиса социального обеспечения.

Я зашел в пустую квартиру и лёг на кровать, пытаясь совладать с реалиями моего положения. Мне не на что было опереться. У меня не было связей в мире юриспруденции, чтобы найти запасной вариант, и не было ни денег, ни опыта, чтобы в кратчайший срок открыть собственный офис. Погруженный в жалость к себе, я не обращал внимания на трезвонивший телефон, пока не сообразил, что скорее всего это кто-то перезванивает в ответ на бесчисленные звонки Оги, посвященные шатокуа. Меня удивило, что звонившему хватало терпения звонить так долго, но ещё больше удивил его голос. Это был Роуз.

«Господи, я уж думал, что вы, верно, попали под облаву полиции и оба теперь в кутузке,» – сказал он. По телефону трудно было догадаться насколько он серьезен.

«Нет, абсолютно ничего столь драматичного,» – отвечал я, хотя не был уверен в тот момент, что чувствовал бы себя существенно хуже, оказавшись за решеткой.

«Оги нету,» – сказал я. – «У него ранняя встреча с профессором философии в Карнеги Мелон. Он хочет его уговорить привести на шатокуа всех своих студентов.»

«В любом случае я искал не Оги,» – сказал он, – «Я искал тебя.»

Ноги мои сделались ватными. Я сел на пол. Роуз считал междугородние звонки излишним злом, дорогим баловством, приемлемым лишь в критических случаях. Чтобы он позвонил мне, да ещё и в середине дня, – это было почти невообразимо.

«Знаешь,» – начал он в задумчиво-протяжной манере жителя Западной Вирджинии. – «Мне только что пришла идея. И ты не должен давать мне ответ прямо сейчас.»

Вот теперь моё сердце заколотилось по-настоящему.

«Не знаю, насколько гибка сейчас у тебя ситуация с работой, но я думаю, что у этого шатокуа есть реальный потенциал. Нет границ тому, что мы можем с ним сделать.»

Он вошел в подробности своих планов. Пока он говорил, стало ясно, что проект шатокуа уже устоялся в его уме и учитывает каждую деталь, а также ее отношение к прочим деталям. Питсбург был только началом. Оттуда нам предстояло двинуться в Колумбус, затем Кливденд, Аркон. После каждого шатокуа мы будем оставлять учебную группу, которая, надо надеяться, привлечет нескольких серьезных людей, о чём Роуз весьма пёкся. Роуз собирался мобилизовать ребят на ферме и начать строительство павильона, – он уже выбрал место, – и к следующему лету у нас будет место для встреч и связей с окружающими городами для шатокуа на ферме, которое, как я помнил, являлось отправнвм местом для всей затеи.

«Оги – человек прекрасных идей,» – сказал Роуз. – «Но иногда он слабоват в деталях. Ему нужен кто-то, кто будет идти за ним и подбирать разбитое стекло, и оба вы, кажется, хорошо ладите.

Ты знаешь, что я неохотно вмешиваюсь в жизни людей, но сейчас я попросил бы тебя подумать насчёт того, чтобы отсрочить на год начало твоей адвокатской карьеры и помочь Оги с этим делом. Это позволит тебе немного увидеть страну перед тем, как ты осядешь на месте, чтобы стать жирным и богатым. Возможно, у нас получится тебя несколько закалить.»

Я не мог больше удерживать восхищение. – «Мистер Роуз, отлично. Я согласен.»

«Ну, тебе, наверно, следует всё обдумать. Поспи с этим и перезвони мне.»

«Нет, я уверен, что именно это я и хочу делать. Вы не поверите, но с час назад меня как раз уволили. Сегодня должен был быть мой первый день на работе, и когда я пришел в офис, они...»

«Ладно, я не хочу давать этим разбойникам из телефонной компании больше, чем уже должен,» – сказал он. – «Подъезжайте с Оги в эти выходные и мы потолкуем.»


ELEVEN

The Chautauquas

The first Chautauqua was a qualified success. It was held in the Mount Lebanon Unitarian Church outside of Pittsburgh, and as the first day neared an end I was feeling pretty good about what we'd accomplished. The small church was packed, and the mood all day had been friendly and harmonious. People kept walking up to the information table and thanking us for bringing all these different people and ideas together. A few even bought memberships in the Truth and Transmission (TAT) Society, which was the official name for the organization that had formed around Rose. Even Rose, who had forced us to plan for every conceivable negative contingency, had remarked earlier in the day that things seemed to be going well.

Near the end of the day, however, Augie looked distraught as he paced nervously up and down the hallway outside the sanctuary where Rose was currently appearing as the last speaker. Periodically Augie would crack open the door and observe the proceedings for a moment, then resume pacing.

"What's wrong?" I asked him.

"Just what I was afraid of," he said. "These crowds are wrong for Rose. Take a look."

I quietly opened the side door to the sanctuary and stepped inside. Rose stood behind a podium on the small stage, speaking to an audience of about seventy-five people who were staring at him with confused, skeptical, even angry faces.

"Maybe it's for the best," Rose was saying to a heavy-set man standing at the end of a row of chairs, as if ready to walk out at any moment. "If people really thought about what they're promised in church, they'd realize how absurd it all is. I mean, who wants to spend eternity sitting around with a bunch of cherubs playing harps? After awhile people would want to go to Hell just for the change of scenery."

"Well, I don't agree with everything organized religions may espouse," the man said, in a tone that indicated their disagreement had been going on for some time. "But they do give people a reason to strive for goodness and for a better world." Many in the audience nodded their heads or voiced their agreement.

"No they don't," Rose said firmly. "What they do is give people an excuse to keep from working to improve their personal state of being, and perhaps their after-death state as well. Religion tells you we're all going to the same place. People think God has to operate under the human concept of justice, and it wouldn't be fair if we all didn't go to the same place. So they figure they can just sit back and ride the tide of humanity into Self-Realization.

"The worst of it is that these kinds of beliefs keep people from looking for real answers," Rose went on. "Every sentient being needs to know his cause, needs to know if he was created or merely the product of accident. What he doesn't need is to be placated or silenced by some political social group that hands out fairy tales and calls them the word of God."

The questioner had been moving toward the door and now stood right next to me as he turned back to Rose.

"These 'political social groups,' as you so disparagingly call them, provide great solace for a great many people," he said. The crowd nodded its approval again.

"Maybe," Rose shot back, "but for how long? If a man has even a shred of curiosity or self-honestly, he'll wake up one day and realize he's been deluding himself for thirty years. Society and religion brainwash a man into thinking he has to believe a certain way. So he tries to assume a posture he thinks will mesh with what's expected of him. First he puts one over on society--convincing them he fits in, that he's a nice fellow, that sort of thing. Then he puts one over on himself by believing his own act. By this time he’s hopelessly caught in the web of lies that has become his life.

"But the thing is," Rose said, his voice rising, "there will come a time in everyone's life when you come to doubt everything you ever thought. Unfortunately, for most people it doesn't occur until it's too late to do anything about it. In the meantime, the majority of people just slide along, reasoning that because the public doesn't complain about their social behavior, they must be on the right track on all levels. They pay their taxes, get along with the fellow next door, do a decent job at work. To them, these are the signs of a sufficient theology."

"What your alternative, then?" the man persisted.

"You mean something I can explain to your satisfaction in twenty-five words or less? Forget it. It would take twenty-five hundred just to get you confused, then a lot more to try and explain away the confusion."

"Well, then I'd say the problem lies with your inability to communicate," the man said. Then, as if suddenly realizing he'd just spoken a perfect exit line, he hurriedly opened the door and left. Rose watched impassively, then turned to the rest of the audience.

"Maybe he's got a point. There's times I find it difficult to even know how to begin delivering a lecture. I have trouble communicating because when you find out that this whole existence is a projection, you lose enthusiasm for feeding people what they want to hear about the significance or appeal of the illusion.

"You see, I don't want to bring you peace of mind. I want to bring you trouble. I want to stir you, to shake you. Because protoplasm tends to inertia. You have to keep irritating it to keep it alive, so to speak. It has to be continually stimulated. Complacency is a very negative trait for a person who wants to progress in his mental capacities.

"In fact, if you’re interested in finding your self-definition, you need to abandon any philosophy or system that quiets you down. You need to continually awaken yourself, to arouse yourself mentally, to attack your systems of thinking. Because you don't want peace, you want an answer."

Rose talked for awhile longer and when he finished the audience silently filed out. I had seen Rose irritate people before. It comes with the territory for a man who places Truth above all else. But whether due to Rose's bluntness or to natural attrition, the Sunday sessions only had about half as many attendees as Saturday's, and all day long I'd hear snatches of conversation about that "negative man from West Virginia." Overall, though, the Chautauqua feedback was positive. We broke even financially, and with one semi-successful program behind us I was ready to take the show on the road.

Augie was not as optimistic. On the drive down to Benwood the next day to post-mortem the week-end, he was obviously very worried. The next Chautauqua was planned for Cleveland, and in light of Rose's reception in Pittsburgh, Augie saw trouble ahead. I talked up the positive points of the weekend and tried to transfer some of my optimism to him. I couldn't understand how Augie, whose near-childlike faith in Rose had carried him through so many successful projects, could now be so worried.

"These Chautauquas just aren't going to attract the kind of people who can listen to Rose being Rose," he said with finality. We rode the last few miles in silence.

When we arrived, Rose was in high spirits. He had always made me feel welcome, but now that we were working together I felt like a special door had been opened for me in his home. We sat around the kitchen laughing and drinking tea, Rose poking fun at Augie's frightened look after he had introduced him as a speaker, and at my inability to sit still behind the table where I belonged while he was talking. I felt like the three of us were sharing a special joke, one that we might even be playing on the rest of the world.

And then, almost offhandedly, Rose announced, "One thing for sure, though. I'm not talking at any more Chautauquas."

I figured Augie would be relieved by this unexpected and almost unbelievable news. But his arguments were from the heart.

"Mister Rose, I'm not interested in putting a year of my life into bringing together a bunch of astrologers and crystal gazers. The whole reason for these programs is to find people who can understand your message."

"Yeah, but my message is sour music. You can't sugarcoat the truth, and I'd rather say nothing than be dishonest with people. These Chautauquas have real potential, and the group is larger than any one individual. I'm hoping the group will survive long after I kick the bucket.

"Besides," he added with a smile, "someone has to make sure the toilets are clean."

The next day Augie and I left for Cleveland with Rose's blessing and not much else. We had little more than pocket change between us, no income, and of course, no TAT expense account.

We moved into the local "ashram," a tiny rundown apartment in the Little Italy section of East Cleveland. Four members of the local TAT group were already living there in a space designed for two, but Augie and I squeezed in anyway.

Each morning we'd walk to Lopresti's Bakery for two loaves of Italian bread hot out of the oven, then over to the Mayfield Emporium for a stick of butter and a package of figs. After eating we'd head out to the appointments Augie had set up the day before--dream analysts, astrologers, numerologists, psychic healers, theosophists, Jungians, palm readers, mediums. I never knew what to expect.

Augie was fearless, self-assured and overwhelmingly optimistic about The Grand Work of the TAT Society. He exuded success and confidence, and nearly everyone regarded him as some sort of New Age boy wonder. Strangers invited him into their homes, agreed to speak at the program for nothing, introduced him at their group meetings, placed announcements for the Chautauquas in their newsletters, and provided names and references for our next day's work. It was magic and momentum--the Albigen System in action--and I was thrilled to be a part of it.

We met sincere people who knew a little, and charlatans who professed to know a lot more than they did. I was intrigued by the occultists who had so fully explored their chosen paradigms that they somehow managed to derive some insight, if not wisdom, from a relatively narrow field of study. I met a psychic who informed me that late in life I would marry my high school girlfriend, a Virgo by the name of "Jan" or "Jane." A tarot reader examined her cards and advised me I would be practicing law in West Virginia within a year. An iridologist looked into my eyes and correctly told me which bones in my body had been broken. All of them saw the Chautauquas as a chance to reach people who otherwise wouldn't know they existed.

When I was the monitor of the Pittsburgh group, promoting the Pyramid Zen Society was a pretty straightforward affair. We were looking for Truth, plain and simple, and for people who were desperate enough or fed up enough to look with us in earnest. Pitching the Chautauquas was a different matter. We were dealing with a much more diverse set of people, many of whom had mixed motives. But Augie adapted quickly, and became very adept at convincing the greedy there was money to be made, the vain there was glory to be had, and the fringe groups that we were all taking different paths to the same end.

Every couple of days Augie would call Rose and report in careful generalities the highlights of what was going on. If Augie did most of the talking he'd come away from the call upbeat and revived. If the call was long and Augie did the listening, he'd come away deflated and depressed. Within a hour or two, though, he would have worked himself back up to his normal level of self-confidence--which sometimes bordered on a conviction of infallibility. As we set about our next tasks after a call like that, I sometimes wondered whether we were operating under the advice Augie had heard from "headquarters," or from the personal instincts he felt were his prerogative as field commander.

Whatever his method, in less than three weeks he had set a date, secured a hall, and lined up twelve speakers for the program. We left Cleveland for the farm feeling proud of what we'd accomplished in such a short time, but the closer we came to West Virginia the more nervous Augie became.

"I know that dream analyst from the bookstore is money-hungry but I had to put her on the program to get her mailing list. Besides, how bad can she be. Right?"

"Right, Aug."

"And that guy with the speech impediment from the psychic research group. You can still understand what he's saying, can't you?"

"If you concentrate hard enough, eventually you get his drift," I assured him.

"I mean, how many quality speakers can you find in a place like Cleveland, especially who'll talk for nothing?"

"Relax. Mister Rose doesn't expect the twelve apostles."

"Don't be too sure."

It was easy for me to be upbeat. I wasn't the guy on the hot seat who had to live up to Rose's standards. I was just along for the ride, enjoying the feel of the path beneath my feet. I had no reason to believe that our motives were anything but pure, our efforts, diligent, and our results, commendable.

We drove straight to the farm, where Rose was supervising the building of the summer Chautauqua pavilion. The first thing I noticed as we pulled into the parking area was that a new road had been cut through the deep woods behind the farmhouse and a lot of noise was coming from that direction. Augie and I got out of the car and headed that way. As we approached, the sounds of shouting, trucks, hammers, and chain saws got louder and more distinct. At the end of the new road was a scene of high activity--maybe fifteen or more men engaged in various construction tasks.

The tangle of trees and underbrush where my original tent had been pitched--and destroyed--was now part of a large clearing, in the center of which sat the crude framework of an enormous building. Twenty oak logs at least two feet thick and two stories high had been sunk deep in the ground, while logs about half the width and twice as long crisscrossed the huge posts. Larry was dragging more trees out of the woods with an old truck, while Al and a guy I didn't recognize chain-sawed the logs to size. At the peak of the framework, twenty feet off the ground, Rose sat astride a log, supervising the hoisting and placement of the next cross-beam.

I wanted to jump right in and help, but instead took my cue from Augie, who did not like physical work. He stood well back from the action and surveyed the activity agreeably, like a general watching his well-disciplined troops on the battlefield. Rose, who was aware of our presence, continued to oversee the setting of the posts and beams, standing on the cross-members, rearranging ropes, shouting directions and occasionally pulling on the lines himself until his face was red from the strain. Though nearly sixty years old, when he worked strenuously alongside youths he became youthful, and looked the equal or better of any twenty-year old on the crew. After setting the last of the posts, Rose climbed down the ladder and greeted us. It was lunch time and we walked with him down the road towards the farmhouse, along with Chuck, who acted as foreman for the building project.

"It's amazing no one's been killed down there," Rose said, smiling but serious. Despite the coolness of the overcast autumn day, he was still perspiring from his efforts. "I lost my grip on a sledgehammer and it zigzagged through ten men like somebody was steering it. It's a miracle it didn't hit anybody."

"We were all convinced he did it on purpose as some kind of magical feat," Chuck said.

"Magic, hell," Rose said. "I lost my grip. And yesterday one of the ropes broke carrying a two-ton log..."

"Five seconds after Mister Rose warned us not to get underneath the ropes because they might break," interrupted Chuck, shaking his head in amazement. "Two guys moved out from under the beam after he warned them, and boom, the rope snaps."

"They were old ropes," was all Rose would offer on the subject.

We followed him into the farmhouse, which was overheated by a roaring fire in the wood stove. Rose got a coke out of the refrigerator and took a seat in the meeting room. "So how's the circus going in Cleveland?" he asked, snapping the pop-top then taking a long drink from the can."

"Circus is right," Augie said, jumping at the opening Rose had given him. "You've never seen such a bunch of fruits and freaks. We've been from one end of that city to the other and we're lucky if we've met a half-dozen sincere people."

"Well, that leaves you six people short. You said there'd be twelve speakers, right?"

Augie looked uneasily, even a bit irritably, at the guys who were drifting into the room to listen in. Whatever he was hoping to accomplish with this visit wasn't going to be any easier with an audience.

"Oh, we've got twelve," he said. "And they aren't too bad. Some of them are pretty good, actually. None of them are devil worshippers or anything. But it's hard finding heavyweight speakers on lightweight subjects."

"I don't care how much they weigh, Augie. We're not running a sale barn where we get paid by the pound." The guys who now ringed the room laughed. "I don't want you snapping up the first twelve people you meet just so you can fill up the program."

"I didn't take the first twelve people I met," Augie replied, the restrained evenness in his voice revealing both hurt and anger. I could understand Augie's reaction. There were a lot of times he had to reject potential speakers without hurting their feelings. I also saw Rose's point, because occasionally, swept along by humor or flattery, Augie would extend an offer to someone we'd previously agreed wasn't up to the task.

"This is the real world we're dealing with, Mister Rose. Everybody's got an agenda out there. I just don't think we're going to find perfect people with what we've got to offer."

"I know what's out there, Augie. I don't expect you to find speakers who are enlightened." The way the guys nodded, it was obvious Rose had been talking about this while we were gone.

"A lot of those people are interested in money," Rose went on, "and in a way I don't blame them. Money's not the most important thing, but it's more important than most things. If it weren't for money, I wouldn't be able to do what I'm doing. But if money's their primary game, we don't want anything to do with them. They'll twist everything they say to get that almighty buck. I just don't believe in eating at the alter.

"I know you’re doing a helluva lot of work up there, Augie. I don't want to see it wasted. But the easiest person to sell is another salesman. And I don't think you see how easily you get snowed into thinking that you're getting something from somebody, when you're the one who's really being enlisted into the other guy's power trip."

Augie slumped in his chair and kept silent. Probably because it was not directed at me, I could see the wisdom in Rose's warning. All the while Augie was pitching people to help out in our venture, I could see they were sizing him up, trying to figure out what they could get out of him. Although we never discussed it, I figured Augie knew what they were thinking, and even led them on a bit to believe that if they really came through, maybe he could be talked into working for them.

"To some people it might look like all we're doing is putting out some half-baked speakers to talk about piddling topics," Rose went on, "but the overall aim of this venture is the highest work of man, and consequently, it attracts the most insidious forms of adversity. No matter how clever you think you are you've got to constantly be on guard against your own vanity. Otherwise, the fox gets caught."

Augie looked hurt and confused as Rose continued.

"That goes from the top on down. Nobody is immune. In order to keep this group from becoming a personality cult, I try to have no personality. Maybe I try too hard," he chuckled.

The telephone rang, and Rose got up to answer it. He listened, voiced a few words of concern, wrote down some directions, then hung up.

"The stake-body truck broke down with a load of lumber from the saw mill." His words were like a call to arms. Everyone left the room and moved outside, where Rose gave orders about tools, a tow bar, and who would drive which vehicle to where.

Augie and I stood in the yard watching everyone scurry about us, the "highest work of man" completely forgotten.

"Looks like we came a long way for nothing," Augie muttered. I disagreed but said nothing. Not yet in the line of Rose's fire, I still had the luxury of believing that we must have gotten what we came for.

We started over to the van. Rose, carrying a length of thick rope, joined us.

"Damn junkers. We just put a new transmission in that truck and already it's shot. It’ll probably take the rest of the day to haul it back here." Then, as if remembering something, Rose stopped and leaned against Augie's van, his face transformed by a look of calm serenity and understanding.

"Maybe you think I'm being unreasonable," he said softly, "expecting you to fill the programs with saints and virgins. Believe me, I know what's out there. I've spent the last thirty years looking for one person who would pick up this work and really go with it. One person who would say, 'Yes, this is it, this is what I want more than anything else. What do I have to do to find out who I really am?'"

He took the rope off his shoulder and placed it on the hood of the van. "Well, I haven't found that person and I'm not getting any younger. Eventually, my life's work will come down to what I leave behind. And I'd rather leave nothing than have my work twisted by some phony or pervert, especially somebody I let lecture under the group banner."

The roar of engines called him back to another role. He picked up his rope and climbed into the passenger seat of an old blue flatbed truck, and with a wave he was gone.

Back in Cleveland the next day I reassured myself that good results on the Chautauqua trail would iron out these minor differences of opinion between Rose and Augie. Instead, success seemed to highlight what I came to recognize was an essential philosophic difference between them.

A hundred and twenty-five people attended the Cleveland Chautauqua in December. Over two hundred people came to the February event in Columbus. To Augie, bigger crowds were proof that we'd hit upon a successful format that we could package and take to the next city. Rose warned that we were getting lazy and complacent and merely looking for an excuse to put on "more of the same." To Augie, more revenue meant more opportunity and bigger budgets. Rose still sweated every nickel and chided us about the "extravagances" and "flourishes" of long distance calls and newspaper advertising. Augie complained about being second-guessed over every move and started making more decisions on his own. Rose intervened less and less, which relieved Augie and worried me. I knew Rose wasn't the type to ignore problems for long, especially those that might interfere with The Work. We still had city programs to put on in Akron and Washington, D.C. before we broke for the summer Chautauquas, and I hoped we could get through them without any major blow-ups.

Akron was our biggest success yet, with more attendees than seats to put them in. Augie moderated the program while I handled operations. I rushed around giving orders, making decisions, and feeling important--until I bumped into Rose in the church kitchen, supervising a half-dozen women who were frantically trying to prepare two hundred and twenty-five meals before noon. I felt a sudden wave of guilt for the ego-high I had been riding, and had the urge to confess, explain, apologize--anything to let him know I hadn't forgotten who he was and why we were here. But it was Rose who spoke first.

"Who's minding the gate?" he asked irritably. I immediately hustled out of his kitchen and back to my post.

The tension eased in the afternoon, with the program running smoothly and Rose's meals out of the way. I wandered over to the book table where Rose was joking with Tim, our remarkable book salesman. Each Chautauqua, Tim had managed to sell forty or fifty copies of The Albigen Papers to people who probably never made it past the first chapter, assuming they opened the book at all. That day he had already sold a book to everyone who had stood still long enough to listen to him, and with nothing left for either of them to do, he and Rose were relaxing in the foyer.

"You know, Mister Rose, you're always selling yourself too short," Tim said loudly, still in his ebullient salesman mode.

"That's because I am short," Rose replied with a chuckle.

"You know what I mean," Tim said. "You've had an Absolute spiritual experience, but you're wrapping hoagies in the kitchen while some nut's in there preaching about flying saucers."

For several minutes Tim continued to press Rose to take his rightful place in the spotlight while Rose did his best to humor him. The presence of an older lady standing within earshot of Tim's flattery clearly made Rose uncomfortable. Unable to curb Tim's enthusiasm Rose finally turned to her and explained, "I've got his wife locked up in the trunk of my car. He has to say these things."

The old woman smiled politely, and Rose started to walk away. But Tim was not finished. "Mister Rose, do you know who you are?" he said, his voice rising and filling with emotion. "You're God. That's who you are. You're God."

Rose smiled and pointed towards the woman. "If I'm God, then she's the Virgin Mary." Everyone laughed except the woman. She turned noticeably pale and quickly disappeared down the stairs.

"You better go check on that lady," Rose said to me. "We may have offended her."

I went downstairs and found her sitting on a couch, sipping her coffee with trembling hands. I sat next to her and began to make small talk.

"Oh, you don't have to worry about me, young man, I'm all right. It's just that, well, that person upstairs..." She took another sip of coffee then continued.

"You know how that tall boy was going on and on about how the other man was so wonderful and smart and holy?" I nodded, but I don't think she noticed.

"Well, it was really getting on my nerves. I was thinking, 'What kind of cult is this?' And finally, when he said to the older man, 'You're God,' I thought to myself, 'Yeah, right. If that guy's God then I'm the Virgin Mary.' And the thought had no more popped into my head than he said it out loud, in words, just the way I thought it!"

She put her hand on my elbow. "Does he do that sort of thing all the time?"

"Not all the time, no. But often enough to keep us on our toes."

She shook her head and stood up. "Well what's he doing in the kitchen, then?" With that she hurried up the stairs to the exit.

After the Akron Chautauqua, Rose suggested Augie and I split up. He sent Augie on to Washington, D.C. to arrange the next event, and me back to West Virginia to help prepare for the summer Chautauquas. Being around Rose at the farm each day, I was there for the aftermath of Augie's phone calls reporting how it was going in D.C. It became clear that Rose was becoming exasperated with their disagreements and lack of communication. He began to say that the whole operation was "slipping," the ominous term Rose used to describe an irreversible descent into mediocrity and eventual failure. Although his criticism was directed at Augie, it was obvious my name was somewhere on the indictment, too.

"Augie keeps saying he wants to shine a light on me," he said once. "But what he really wants to do is shine a light on himself by reflecting it off of my bald head."

I knew he was right. Seeing Rose in the kitchen during the Akron Chautauqua had crystallized what I knew in my heart was true. Augie and I had been on a giant ego trip, with the Chautauquas as our vehicle. I vowed to myself to bring the programs back in line with Rose's vision, but when I tried to come up with ways and means, I drew a blank. While Rose's criticism was direct, his solutions, especially in regard to particulars, were vague--maybe purposefully so. Despite the fact that he foresaw Augie's personal ambitions eventually getting the group into trouble, the complaint he voiced most often was that the rest of us were leaning on him, and that we never did any thinking on our own.

Nothing we did seemed to please him, but doing nothing displeased him more. How we were to find quality speakers, or get the word out with less expense, or recognize the sincere seeker among the crowd, was never made clear. Evidently Rose saw his role as pointing out the problem, and our challenge, to find the solution. By the end of a few weeks of this Rose felt certain that the Washington Chautauqua was going to be a bust. As a last resort he suggested I leave for D.C. to see if I could help out.

I arrived in Washington with a new perspective on the Chautauquas and my role in them. Since the first day I met him, Rose was always pressing people towards action, inspiring them to do, to put effort into the search and to transform themselves into a vector. The Chautauquas were the first chance I'd had to do what he was always prodding us to, which was to put every spare minute into The Work. Naturally, I assumed there'd be some automatic "spiritual benefit" to the process, and in my hurry to collect my reward I confused the hot ego rush of self-importance with spiritual progress. The forces of adversity, which Rose said were always working in opposition to genuine spiritual effort, had found easy prey in Augie and me. We'd been fed just enough success to fatten up our heads to the point where we no longer could hear the man who set us on the path.

Through a combination of graceless bludgeoning and subtle surgery, Rose had finally gotten the message through to me and I hoped I could pass it on to Augie before it was too late. But within a day or two of arriving in D.C. I realized that Augie was operating in a different world, with a different state of mind, and nothing I might do or say was going to change it. Augie lost no time educating me to the fact that the Washington area was too vast and cosmopolitan for the homespun approach that had served us so well in Pennsylvania and Ohio. This was the big leagues, he said.

I tagged along with him as he made the rounds and it became clear that--whether due merely to a swelled head or to an accurate assessment of the situation--Augie had definitely changed his style. Instead of the eager, sincere, and somewhat naive seeker from West Virginia, Augie was now a spiritual power broker with a string of successes under his belt. The group leaders we met were more polished, cynical, and worldly-wise, and I was surprised at how confidently and effortlessly Augie talked their language. His phone calls to Rose grew less frequent and more contentious, and often ended without the friendly note that Rose normally tossed in to let us know that, whatever our differences, we were all in this together.

In the end, only about eighty people attended our Chautauqua at the Kay Spiritual Life Center at American University, including one resigned, irritated man from West Virginia who had come to work the kitchen and witness what he predicted would be a "fiasco."

The people who attended the earlier Chautauquas were most often friendly dabblers in the occult who were grateful for the chance to get out of the house and meet some kindred souls. The Washington, D.C. audience, however, was sophisticated and generally unimpressed with the "more of the same" fare we presented. Augie kept up a good game face and tried to put a positive spin on the situation, but by the end of the first day his facade was cracking, even though he still clung to one last hope of claiming victory. Our prize speaker, a physicist from Kent State, was scheduled for the next day. His main claim to fame was that he had tested Uri Geller's psycho-kinetic powers while a professor at Stanford.

"I really think these people will respond to him," Augie said. "He's got credentials."

Unbeknownst to us, however, our headliner had agreed to allow an eccentric hypnotist, Ander P. Jobe, to share the stage with him. Physically, Ander P. Jobe looked like a wild man, with a scraggly beard and long gray hair flying out in all directions. In later years, retelling the story, Rose would describe him as looking like an "anarchist," after those ninteeth-century political cartoons of unkempt men in waistcoats holding bombs with lit fuses.

During the physicist’s talk, Ander P. Jobe proceeded to perform a clumsy demonstration of his hypnotic powers, which were pedestrian at best. Then he worked himself up into a wild frenzy and, incredibly, pulled a gun. As the audience gasped he shot three times at a young man on stage, who screamed loudly then slumped to the floor. Rose, standing at the back of the room shaking his head, was one of the few people present who recognized it as part of the act. The rest of the audience went into a panic. Terrorized men and women screamed, threw themselves onto the floor, or fled on hands and knees towards the exits. It was indeed a fiasco.

Augie was so depressed afterwards he literally climbed into bed and stayed there for several days, refusing to see anyone or take any calls. When he finally emerged and accepted a call from Rose, it quickly escalated into a heated argument that resulted in Augie either resigning or being kicked out of the group--depending on whether it’s Augie or Rose telling the story.

11

ШАТОКУА

Первый шатокуа был успешен умеренно. Он состоялся в унитарной церкви Маунт Лебанона под Питсбургом и к завершению первого дня то, что мы подготовили, шло, как по мне, просто превосходно. Маленькая церковь была забита и настроение весь день было дружелюбное и гармоничное. То и дело к иформационному столу подходили участники и благодарили нас за сведЕние всех этих разных людей и идей вместе. Некоторые даже купили членство в Обществе Истины и Передачи52 (ТАТ), – таково было официальное название организации, сформировавшейся вокруг Роуза. Даже Роуз, который заставил нас продумать любые мыслимые неожиданности, еще раньше в тот день отметил, что всё, как будто, идет замечательно.

Оги, однако, ближе к концу дня выглядел обеспокоенным, нервно расхаживая взад и вперед по коридору возле алтаря, где последним докладчиком выступал Роуз. Время от времени Оги приоткрывал дверь, смотрел, как идут дела, и продолжал шагать.

«Что-то не так?» – спросил я.

«Как раз то, чего я и опасался,» – отвечал он. – «Эта публика не для Роуза. Взгляни-ка.»

Я тихо приоткрыл боковую дверь в алтарь и проскользнул внутрь. Роуз стоял на небольшой сцене за кафедрой и говорил с аудиторией, состоявшей примерно из семидесяти пяти людей, которые глядели на него со смущенными, скептическими и даже злыми лицами.

«Может быть, это и к лучшему,» – Роуз обращался к грузному человеку, стоявшему с краю ряда стульев, словно собиравшемуся уходить. – «Если люди действительно задумаются над тем, что им обещают в церкви, они увидят весь абсурд этого. Я имею в виду, кто захочет проводить вечность, сидя вокруг кучки херувимов, играющих на арфах? Через время людям захочется отправиться в ад, лишь бы сменить обстановку.»

«Ладно, я не согласен со всем, что традиционные религии, возможно, провозглашают,» – сказал человек тоном, из которого было ясно, что их с Роузом спор длится уже некоторое время. – «Но они всё-таки дают людям причину бороться за добродетель и лучший мир.» Многие из присутствовавших согласно кивнули головой или взмахнули рукой.

«Нет, не дают,» – твёрдо сказал Роуз. – «Вот что они дают людям, так это оправдание, чтобы не работать над улучшением своего личного состояния при жизни и также, вероятно, – состояния после смерти. Религия вам говорит, что все мы идем в единое место. Люди полагают, что Бог оперирует человеческой концепцией правосудия, и будет несправедливо, если мы все не попадем в одно и то же место. Поэтому они считают, что, расслабившись, смогут приплыть с потоком всего человечества в Постижение Себя.

Наихудшее же в этом – то, что подобные верования удерживают людей от поиска настоящих ответов,» – продолжал Роуз. – «Всякому разумному существу необходимо узнать свою собственную причину, узнать, сотворено ли оно или явилось следствием случайности. Что не нужно ему, так это – быть убаюканным или оглушённым какой-то политической общественной группой, которая распространяет сказки, называя их словом Божиим.»

Вопрошавший успел дойти до двери и оказался прямо передо мной, когда он повернулся к Роузу.

«Эти “политические общественные группы”, как вы пренебрежительно их называете, предоставляют великое утешение для великого множества людей,» – сказал он. Аудитория опять согласно закивала.

«Возможно,» – бросил Роуз в ответ, – «но надолго ли? Если у человека есть хоть крупица любознательности или честности перед собой, в один прекрасный день он проснётся и поймет, что тридцать лет занимался самообманом. Общество и религия промывают мозги человеку насчет того, во что и как он должен верить. Поэтому он старается принять позу, которая, как он думает, будет вписываться в ожидаемую от него картинку. Сначала он обманывает социум, – убеждая всех, что он им соответствует, что он классный парень и всё такое. Затем он обманывает и себя, – когда начинает верить в собственный обман. К этому времени он безнадежно запутан в сетях лжи, которая становится его жизнью.»

«Но штука в том,» – сказал Роуз, возвышая голос, – «что в жизни каждого приходит время, когда человек начинает сомневаться во всём, во что верил. К сожалению, с большей частью людей это случается, когда уже слишком поздно что-либо делать. Тем же временем большинство просто дрейфует вместе со всеми, объясняя это тем, что раз у окружающих нет недовольства их поведением, то они идут дорогой, верной во всех отношениях. Они платят налоги, ладят с приятелем по соседству, выполняют нечто подобающее по работе.»

«А что вы предлагаете взамен?» – настаивал мужчина.

«Вы хотите от меня услышать объяснение в двадцать пять или менее слов, которое бы вас удовлетворило? Забудьте об этом. Потребуется двадцать пять сотен слов, только чтобы привести вас в замешательство, и еще гораздо больше, чтобы попробовать вывести вас из него.»

«Ну, тогда, я скажу, проблема – в вашей неспособности к выражению мыслей,» – сказал мужчина. Потом, как бы сообразив, что как раз произнес идеальную заключительную реплику, он поспешно открыл дверь и вышел. Роуз бесстрастно наблюдал за ним и затем повернулся к аудитории.

«Возможно, он прав. Бывают минуты, когда я нахожу трудным даже понять, как начать лекцию. Я испытываю трудности с контактом, потому что, когда вам становится ясно, что всё это существование является проекцией, вы утрачиваете весь пыл к тому, чтобы кормить людей тем, что им хочется слышать о значительности или притягательности этой иллюзии.

Видите ли, я не собираюсь нести покой вашим умам. Я хочу принести вам проблемы.53 Я хочу взболтать вас, встряхнуть. Потому что протоплазма склонна к инертности. Её необходимо раздражать, чтобы она не спала, для чего необходимо говорить. Её постоянно нужно стимулировать. Самодовольство – весьма негативная черта для человека, который хочет прогрессировать в умственных возможностях.

На самом деле, если вы заинтересованы в выяснении того, кто вы есть, вам нужно отвергнуть все те философии или системы, которые вас успокаивают. Вам нужно постоянно себя сознавать, пробуждать себя ментально, атаковать свои мыслительные схемы. Потому что вам нужен не покой, а – ответ.»

Роуз проговорил еще какое-то время и, когда закончил, слушатели молча потянулись к выходу. Мне и прежде доводилось видеть, как Роуз раздражает людей. Для человека, ставящего Истину превыше всего, это неизбежно. И, вследствие то ли резкости Роуза, то ли естественного отсева, на заседаниях в воскресение было вдвое меньше посетителей, чем в субботу, и я весь день ловил обрывки разговоров о «негативном человеке из Западной Вирджинии». Но в целом же отзывы о шатокуа были позитивными. Мы даже получили прибыль и, имея за плечами одну условно успешную программу, я был готов двигаться дальше.

Оги был не столь оптимистичен. Когда завтрашним днём мы ехали в Бенвуд для анализа прошедшего мероприятия, он, как обычно, весьма тревожился. Следующий шатокуа планировался в Кливленде, и в свете того, как Роуза восприняли в Питсбурге, он предвидел проблемы. Я расхваливал позитивные моменты мероприятия и старался заразить его своим оптимизмом. Мне было непонятно, как Оги, чьё почти детски непосредственное доверие к Роузу провело его через множество успешных проектов, мог теперь так беспокоиться.

«Просто эти шатокуа не смогут привлечь тот тип людей, которые услышат Роуза в качестве Роуза,» – сказал он категорически. Последние мили мы проехали молча.

Когда мы приехали, Роуз пребывал в воодушевлении. Он и всегда давал мне почувствовать себя желанным гостем, но теперь, когда мы работали вместе, я ощутил, что как бы особая дверь распахнулась для меня в его доме. Мы сидели на кухне, смеялись и пили чай. Роуз вышучивал испуганный вид Оги, после того как тот представил Роуза докладчиком, и мою неспособность усидеть спокойно на своём месте за столом во время его выступления. У меня было такое чувство, что нас троих объединяет особая шутка, которую мы могли бы даже представлять остальному миру.

А потом, почти небрежно, Роуз объявил. – «Одно, впрочем, совершенно ясно. Я больше не выступаю ни на каких шатокуа.»

Я решил, что Оги облегченно вздохнет, услыхав эту неожиданную и почти невероятную новость. Но доводы его шли от сердца.

«Мистер Роуз, мне не интересно класть год жизни на то, чтобы собрать до кучи астрологов и созерцателей кристаллов. Единственное оправдание для этих программ – это найти людей, которые смогут услышать ваше послание.»

«Да, но моё послание – горькая музыка. Посыпать сахаром истину невозможно, так что лучше я ничего не стану говорить, чем буду нечестен с людьми. В этих шатокуа есть настоящий потенциал, а группа – это больше, чем любой индивид. Я надеюсь, что группа протянет еще долго и после того, как я отдам концы.

«Кроме того,» – добавил он с улыбкой, – «кому-то же нужно следить за чистотой в туалетах.»

На следующий день мы с Оги отправились в Кливленд с роузовым благословением и – ничем больше. У нас было немногим более кармана мелочи на двоих, никакого дохода и, разумеется, никакого расходного фонда от ТАТ.

Мы переехали в местный «ашрам» – тесную запущенную квартиру в районе Малой Италии в Восточном Кливленде. Четыре члена местной ТАТ-группы уже жили там на площади, рассчитанной на двоих, но мы с Оги как-то влезли.

Каждое утро мы шли в булочную Лопрести за двумя буханками итальянского хлеба, только что вынутого из печи, затем на мейфилдский рынок за куском масла и пакетом инжира. После завтрака мы отправлялись на встречи, которые Оги назначил накануне, с: толкователями снов, астрологами, нумерологами, экстрасенсами, теософами, юнгианцами, хиромантами, медиумами. Я никогда не знал, чего ожидать.

Оги был бесстрашен, самонадеян и чрезвычайно оптимистичен насчет Великой Работы ТАТ общества. Он излучал успех и уверенность, и почти все воспринимали его как своего рода нью-эйджевого чудо-парня. Незнакомцы приглашали его к себе домой, соглашались выступать на программе бесплатно, представляли его на собраниях своих групп, размещали объявления о шатокуа в своих бюллетенях и снабжали нас именами и рекомендациями для следующего дня работы. Это была магия и импульс – система Альбиген в действии, – и я вибрировал, участвуя в этом.

Мы встречались и с искренними людьми, кое-что знавшими, и с шарлатанами, заявлявшими, что знают много больше, нежели то на самом деле было. Меня заинтриговали оккультисты, которые изучили избранную ими систему столь досконально, что ухитрялись как-то достигать определенных прозрений, если не мудрости, на базе относительно узкой области знаний. Я познакомился с медиумом, который поведал мне, что некогда я женюсь на моей школьной подруге, Девой по зодиаку, по имени Джен или Джейн. Гадалка таро посмотрела в карты и сообщила, что не пройдёт и года, как мне предстоит заняться адвокатской практикой в Западной Вирджинии. Окуломант54 посмотрел в мои глаза и правильно угадал, какие кости у меня были сломаны. Все они рассматривали шатокуа как шанс выйти к людям, которые иначе не узнали бы об их существовании.

Когда я был старостой питсбургской группы, то продвижение дзен-сообщества Пирамида было совершенно простым делом. Мы искали Истину, ясную и простую, а также – людей, отчаявшихся или пресытившихся достаточно для того, чтобы искать с нами всерьез. Организация шатокуа была совсем другое. Мы имели дело с намного более разношерстным кругом людей, у многих из которых были смешанные мотивы. Но Оги быстро адаптировался и стал весьма искусен в убеждении: жадных – что есть возможность заработать, тщеславных – что их ждет слава, и неформальных групп – что мы идем разными путями к одной цели.

Раз в пару дней Оги звонил Роузу и в обтекаемых выражениях отчитывался об основных моментах происходящего. Если Оги больше говорил, чем слушал, то он отходил от телефона бодрый и возрожденный. Если разговор был долгим, при чем Оги больше слушал, то трубку он клал подавленный и угнетенный. Впрочем, за час – два он возвращался к своему обычному уровню самоуверенности, который граничил иногда с признанием собственной непогрешимости. Когда после такого звонка мы планировали наши следующие задачи, я поневоле сомневался: действуем ли мы согласно указаниям, полученным Оги из «штаба», или же его личным интуициям, которые он считал своей прерогативой как полевого командира.

Каков бы ни был его подход, он менее, чем в три недели, назначил дату, арендовал зал и подобрал двенадцать докладчиков для программы. Мы выехали из Кливленда на ферму, испытывая гордость за то, что нам удалось сделать в столь короткий срок, но чем ближе мы подъезжали к Западной Вирджинии, тем напряженней становился Оги.

«Я знаю, толковательница снов из книжного магазина жадна до денег, но я должен был вставить ее в программу, чтобы добраться до ее списка адресов. Кроме того, она не так уж плоха. Верно?»

«Верно, Ог.»

«И тот парень-заика из группы исследователей парапсихологии. Ты ведь всё разбираешь, что он говорит, не так ли?»

«Если достаточно хорошо сосредоточиться, то в конце-концов можно понять, что он имеет в виду,» – заверил я его.

«Ну да. Я хочу сказать, много ли можно найти докладчиков в таком месте как Кливленд, и особенно таких, кто будет говорить бесплатно?»

«Расслабься. Мистер Роуз не ожидает, что это будет двенадцать апостолов.»

«Не слишком-то будь уверен.»

Мне легко было быть оптимистом. Не я сидел на горячем стуле и не мне надо было соответствовать стандартам Роуза. Я был просто сопровождающим, наслаждавшимся дорогой под ногами. У меня не было повода допустить, что наши мотивы не чисты, усилия – не усердны, а достижения – не достойны одобрения.

Мы подъехали прямо к ферме, где Роуз заведовал возведением летнего павильона для шатокуа. Первое, что я заметил, когда мы заезжали на стоянку, была новая дорога, прорубленная в густой роще позади дома. Выйдя из машины, мы направились по ней, туда, откуда доносился громкий шум. По мере приближения, звуки возгласов, грузовиков, молотков и цепных пил становились всё громче и отчетливей. В конце новой дороги открылась картина большой активности – не менее пятнадцати людей были заняты различными строительными работами.

На месте чащи и подлеска, где когда-то стояла моя палатка, там же расплющенная, теперь простиралась большая пустошь, в центре которой возвышался голый каркас огромного строения. Двадцать дубовых бревен не менее двух футов толщиной и высотой в два этажа были глубоко вкопаны в землю, а бревна в два раза тоньше и длиннее их связывали. Лари на старом грузовике подтаскивал из рощи новые деревья, Эл и парень, которого я не знал, распиливали по разметке бревна. Наверху каркаса, в двадцати футах над землей, на бревне сидел Роуз, свесив по его сторонам ноги, и следил за подъемом и установкой очередной балки.

Я хотел было броситься на помощь, но вместо этого взял пример с Оги, который физического труда не любил. Он держался на расстоянии от работ и с довольством обозревал их как генерал, наблюдающий за своими вымуштрованными отрядами на поле битвы. Хотя Роуз знал о нашем присутствии, он продолжал руководить установкой столбов и балок, стоя на перекладинах, меняя местами крепежи, выкрикивая распоряжения и время от времени самостоятельно натягивая веревки так, что лицо его краснело от натуги. Почти шестидесятилетний, энергично работая бок о бок с молодыми, он словно молодел и выглядел равным или даже превосходил любого двадцатилетнего в бригаде. После установки последнего столба, Роуз спустился по лестнице и поприветствовал нас. Было обеденное время и мы пошли вместе с ним по дороге вниз к дому, сопровождаемые Чаком, бывшим на стройке прорабом.

«Поразительно, что никого не убило,» – сказал Роуз улыбаясь, но серьезным тоном. Невзирая на прохладу пасмурного осеннего дня, он вспотел от работы. – «Кувалда вылетела у меня из рук и прокувыркалась посреди десяти человек, как будто ей кто-то управлял. Чудо, что она никого не зацепила.»

«Мы были уверены, что он это сделал с целью продемонстрировать магическое искусство,» – сказал Чак.

«Магическое, чёрт возьми,» – отозвался Роуз. – «Кувалда выскользнула из рук. А вчера лопнула верёвка, на которой висело двухтонное бревно...»

«Через пять секунд как мистер Роуз предостерёг нас от стояния под верёвками, потому что они могут порваться,» – перебил Чак, качая в изумлении головой, – «и два парня, благодаря этому предупреждению, отошли из-под балки, – хлоп! – верёвка оборвалась.»

«Веревки старые,» – вот всё, что ответил Роуз.

Мы прошли за ним в дом, душно прогретый бурным огнем в дровяной печи. Роуз достал из холодильника колу и уселся в гостиной. «Ну, как наше шапито в Кливленде?» – спросил он, вскрывая банку и делая большой глоток.

«Шапито в порядке,» – сказал Оги, принимая банку, протянутую ему Роузом. – «Такой коллекции гомиков и наркоманов вы ещё не видали. Мы прочесали город из конца в конец, и нам повезло, если нашлось пол-дюжины искренних людей.»

«Так, выходит на шестерых меньше. Ты ведь говорил о двенадцати докладчиках, верно?»

Оги беспокойно и даже слегка раздраженно взглянул на ребят, просачивавшихся в комнату послушать. Что бы он ни рассчитывал провернуть благодаря этому визиту, оно никак не становилось легче при слушателях.

«Ещё бы. Мы нашли двенадцать,» – сказал он. – «И не слишком плохих. В сущности, некоторые весьма хороши. Среди них нет дьяволопоклонников или чего-то такого. Но трудно найти солидных докладчиков на несолидных основаниях.»

«Оги, меня не волнует насколько они солидны. У нас тут не лабаз, где нам платят за фунт веса.» – Парни, образовавшие в комнате круг, засмеялись. – «Мне не нужно, чтобы ты понабрал двенадцать первых встречных, просто чтобы заполнить программу.»

«Я не набирал двенадцать первых встречных,» – ответил Оги, – натужное спокойствие его голоса выдавало одновременно обиду и гнев. Я понимал его реакцию. Многажды ему приходилось отказывать потенциальным докладчикам, да ещё так, чтобы не обидеть их. Вместе с тем я понимал и Роуза: иногда, раззадоренный юмором или лестью, Оги делал кому-то предложение, хотя до этого мы уже решили, что он нам не подходит.

«Мы имеем дело с реальным миром, мистер Роуз. Там у каждого на уме своё. Просто я не думаю, что у нас получится найти совершенных людей, предлагая им то, на что мы уполномочены.»

«Я знаю, чтО в мире, Оги. И не рассчитываю, что ты найдешь докладчиков из просветленных.» – Судя по тому, как ребята закивали головами, Роуз часто говорил об этом в наше отсутствие.

«Многие из этих людей заинтересованы в деньгах,» – продолжал Роуз, – «и, собственно, я их не порицаю. Деньги – хотя и не самое важное, они поважней большинства других вещей. Если б это было не за деньги, я бы не мог делать то, что я делаю. Но, если у кого-то деньги – основная цель, с такими мы дел иметь не будем. Такие извратят всё, о чем говорят, лишь бы заполучить свой всесильный доллар. Я попросту не верю в кормушку при алтаре.

Я знаю, что ты делаешь чертовски много работы, Оги. И не хочу, чтобы это было впустую. Но, говорят же: легче всего продать другому продавцу. И я думаю, что ты не видишь, сколь легко ты впадаешь в самообольщение, полагая, что получил что-то от кого-то, а на самом деле танцуешь под чужую дудку.»

Оги рухнул в кресло и замолчал. Наверное потому, что это прямо ко мне не относилось, я видел здравый смысл в замечании Роуза. Всё время, пока Оги уламывал людей помочь нашей затее, я видел, как они зеркально ему соответствуют в своём стремлении угадать, что они могут с него поиметь. И хотя мы никогда этого не обсуждали, я понимал, что Оги знает, что они думают, и даже даёт им поверить, что если они действительно прорвутся, то он, возможно, захочет поговорить насчет работы на них.

«Некоторым может показаться, что всё, чем мы заняты, – это выставить каких-нибудь полоумных докладчиков для болтовни,» – продолжил Роуз, – «но на самом-то деле цель этого предприятия – наивысшая работа человека, и, следовательно, она притягивает наиболее коварные формы напастей. И не имеет значения, насколько ты, – как ты думаешь, – умён, – тебе постоянно приходится быть настороже насчет собственного самодовольства. А иначе ловушка захлопывается.»

Оги выглядел задетым и смешавшимся, а Роуз продолжал.

«Это начинается с головы и идет вниз. А уязвимы все. Чтобы удерживать нашу группу от скатывания к культу личности, я стараюсь не иметь личности. Возможно, у меня получается неважно,» – усмехнулся он.

Зазвонил телефон и Роуз встал ответить. Он выслушал, буркнул несколько слов в ответ, записал какую-то информацию и положил трубку.

«Грузовик, что везет доски с пилорамы, сломался,» – его слова произвели эффект призыва к оружию. Все вышли из комнаты на улицу, где Роуз распорядился насчет инструментов, буксировочного крюка и кому на какой машине ехать.

Мы с Оги стояли во дворе, наблюдая как все кругом суетятся, совершенно забыв о нас – «людях, занятых наивысшей работой».

«Похоже, мы зря проделали длинный путь,» – пробормотал Оги. Я не был согласен, но промолчал. Будучи пока что в стороне от линии огня Роуза, я всё ещё пребывал в блаженной вере, что мы должны получить то, ради чего приехали.

Мы направились к нашему фургону. Нас нагнал Роуз, нёсший моток толстой веревки.

«Проклятая рухлядь. На этот грузовик мы только поставили новую трансмиссию, и вот – уже он сдох. Наверно потребуется весь день, дотащить его сюда.» – Затем, как бы о чём-то вспомнив, Роуз прислонился к фургону и лицо его приобрело выражение покойной ясности и чуткости.

«Ты, возможно, думаешь, что я безоснователен,» – сказал он мягко, – «ожидаю, что ты заполнишь программу святыми и непорочными. Поверь, я знаю, каково в мире. Последние тридцать лет я потратил на поиски человека, который мог бы впрячься в эту работу и действительно продвигаться в ней. Который мог бы сказать: “Да, это оно. То, что я хочу больше всего. Что мне нужно делать, чтобы выяснить, кто я поистине такой?”»

Он снял верёвку с плеча и положил на капот фургона. – «Ну вот, такого человека я не нашел, а моложе я не делаюсь. В итоге, работа моей жизни сведётся к тому, что я оставлю после себя. И лучше я ничего не оставлю, чем моя работа окажется искажённой каким-то шарлатаном или извращенцем, особенно из тех, кому я позволю выступать от имени группы.»

Шум моторов призвал его к другой роли. Он взял верёвку, забрался на пассажирское место старого голубого грузовика и, махнув, уехал.

Назавтра в Кливленде я успокоил себя тем, что положительные результаты в деле шатокуа загладят незначительные разногласия между Роузом и Оги. Но нет: напротив, успех, казалось, только выпятил то, что, как позже я понял, было существенным мировоззренческим различием между ними.

В декабре на шатокуа в Кливленде прибыло сто двадцать пять человек. В феврале на мероприятие в Колумбусе собралось более двухсот. Для Оги большая толпа народу была доказательством, что мы нащупали верный формат, который можно перевозить и в другой город. Роуз предостерегал, что мы становимся ленивыми и самодовольными и просто ищем оправданий, чтобы делать всё по-старому. Для Оги больший доход означал больше возможностей и бОльшие бюджеты. Роуз же по-прежнему выжимал из нас каждый цент и делал нам выговоры за «расточительство» и «помпу» междугородних звонков и реклам в газетах. Оги жаловался на то, что его контролируют на каждом шагу, и начинал принимать всё больше решений под свою ответственность. Роуз вмешивался всё меньше и меньше, что доставляло облегчение Оги и озабоченность – мне. Я ведь знал, что Роуз был не того сорта, чтобы игнорировать проблемы долгое время, особенно те, которые связаны с Работой. Перед перерывом на летний шатокуа нам еще предстояло запустить программы в Арконе и Вашингтоне, и я надеялся, что мы пройдем через это без особых трений.

Аркон стал ещё бОльшим успехом: прибывших оказалось больше чем, мы могли рассадить. Оги вёл программу, а я обеспечивал ход мероприятия. Я сновал туда и сюда, отдавая распоряжения, принимая решения и чувствуя себя важным, – пока в церковной кухне не врезался в Роуза, который руководил полудюжиной женщин, в дикой спешке старавшихся приготовить к полудню двести двадцать пять обедов. Я ощутил внезапный приступ вины из-за вздувшегося эго, с которым носился, и испытал побуждение признать, объяснить, извиниться – что угодно, лишь бы дать ему почувствовать, что я не забыл, кто он и зачем мы здесь. Но Роуз меня опередил.

«Кто следит за входом?» – рявкнул он. Не мешкая я выбрался из кухни и вернулся на свой пост.

Напряжение спало в полдень, – программа шла гладко, роузово угощение было уже позади. Я слонялся вокруг книжного стола, где Роуз перешучивался с Тимом, нашим выдающимся книгопродавцем. На каждом шатокуа Тим умудрялся продать от сорока до пятидесяти экземпляров «Документов Альбигена» людям, которые вряд ли осилили и первую главу, если вообще открыли обложку. В этот день он уже продал книжку каждому, кто простоял достаточно, чтобы его выслушать, и теперь, не имея, что делать, он и Роуз расслаблялись в фойе.

«Знаете, мистер Роуз, вы всегда слишком низко оцениваете себя,» – сказал громко Тим, все еще пребывая в возбужденном состоянии продавца.

«Это потому, что я низкого роста,» – со смешком ответил Роуз.

«Вы понимаете, о чём я,» – сказал Тим. – «У вас был духовный опыт Абсолюта, а вы вертите сандвичи на кухне, пока там какие-то психи проповедуют о летающих тарелках.»

В течение нескольких минут Тим настаивал, что Роузу следует занять надлежащее место в центре внимания, а Роуз с юмором поддакивал ему. Присутствие старой леди, стоявшей в пределах слышимости тимовой лести, явно причиняло Роузу неудобство. Не имея возможности обуздать энтузиазм Тима, Роуз наконец повернулся к ней и пояснил, – «я запер его жену в багажнике своей машины, вот теперь ему и приходится говорить всё это.»

Пожилая женщина вежливо улыбнулась и Роуз было двинулся по своим делам, но Тим, как оказалось, не закончил. «Мистер Роуз, вы знаете, кто вы такой?» – сказал он, драматически возвысив голос. – «Вы – Бог. Вот, кто вы. Вы – Бог

Роуз улыбнулся и указал на женщину. – «Если я Бог, то она – Дева Мария.» Все засмеялись, кроме леди. Она заметно побледнела и быстро скрылась, спустившись по лестнице.

«Ты бы пошел, узнал, что с ней,» – обратился ко мне Роуз. – «Возможно, мы её оскорбили.»

Я сошел по лестнице и обнаружил её сидящей на диване и глотающей кофе из чашки в дрожащих руках. Я присел рядом и стал завязывать беседу.

«О, не беспокойтесь обо мне, молодой человек, я в порядке. Просто тот... ну да, – тот человек наверху...» – она сделала глоток и продолжила.

«Вы заметили, как тот высокий парень всё расписывал о другом мужчине, какой он и удивительный, и умный, и святой?» Я кивнул, хотя не думаю, что она заметила.

«Хорошо, это и вправду действовало мне на нервы. Я подумала: “Это что за культ такой?” И, наконец, когда он сказал пожилому мужчине: “вы – Бог”, мне подумалось: “Ага, точно. Если этот парень Бог, то я – Дева Мария”. И эта мысль больше не мелькала у меня в голове, пока он не высказал её вслух теми же словами, что я подумала её!»

Она положила руку мне запястье. – «Он всегда делает подобные вещи?»

«Нет, не всегда. Но довольно часто, чтобы не дать нам расслабиться.»

Она покачала головой и встала. «Ну и что же тогда он делает на кухне?» – с этим восклицанием она заспешила по лестнице к выходу.

После шатокуа в Акроне Роуз посоветовал нам с Оги разделиться. Он послал Оги в Вашингтон устраивать следующее мероприятие, а мы вернулись в Западную Вирджинию помогать при подготовке к летнему шатокуа. Поскольку я был с Роузом дни напролет, то после отчетов Оги по телефону, как идут дела в Вашингтоне, под грозу попадал и я. Становилось ясно, что их разногласия и недостаточность контакта постепенно выводят Роуза из себя. Он начал говорить, что всё это предприятие «скользит по поверхности» – зловещее выражение, которым Роуз обозначал необратимое скатывание к посредственности и конечному провалу. И хотя его критицизм был направлен на Оги, само собой разумеется, перепадало и мне.

«Оги всё время говорит, что хочет высветить меня,» – как-то сказал он. – «Но на самом деле чего он хочет, – так это высветить себя светом, который отразится от моей лысой головы.»

И я знал, что он прав. Общение с Роузом в течение арконского шатокуа прояснило для меня то, что в сердце я и так знал. Оги и я мчались по пути огромного эго, а шатокуа был нашей машиной. Я давал себе зарок вернуть ситуацию в соответствие с видением Роуза, но когда я задумывался о путях и средствах для этого, то становился в тупик. В то время как критика Роуза была недвусмысленной, его решения, особенно в отношении частностей, были расплывчатыми, – возможно, намеренно. Несмотря на то, что он предвидел, что личные амбиции Оги в конечном счете создадут проблемы группе, наиболее частым недовольством, которое он выражал вслух, было то, что мы виснем на нём и никогда не думаем сами.

Ничто из того, что мы делали, казалось, его не радовало, – правда, неделание ему не нравилось еще больше. Как было нам искать докладчиков, как доносить свою информацию с меньшими тратами, как распознавать искренних ищущих среди толпы, – это никогда не прояснялось. Очевидно, Роуз свою роль видел в указании на проблему, а нашу задачу – в её разрешении. Через несколько недель такого положения дел Роуз определенно почувствовал, что вашингтонский шатокуа закончится крахом. В качестве последнего средства он предложил мне поехать в Вашингтон и посмотреть, чем можно помочь.

Я приехал в Вашинтгтон с новым взглядом на шатокуа и на мою роль в нем. С того самого дня, как я встретил Роуза, он всё время настраивал людей на действие, вдохновлял их делать, прилагать усилия к поиску и к трансформации самих себя в вектор. Шатокуа были моим первым шансом делать то, к чему Роуз всегда подталкивал, – использовать всякую минуту для Работы. Естественно, я ожидал некоторой автоматической «духовной пользы» от процесса, и, торопясь завладеть этой наградой, перепутал подъем эгоистического страстного чувства собственной важности с духовным прогрессом. Силы злосчастий, которые, как сказал Роуз, всегда работают в противовесе с подлинным духовным усилием, нашли в нас с Оги легких жертв. Нам скормили ровно столько успеха, сколько хватило, чтобы наши умы раздулись до того, что мы уже не могли и слышать того, кто поставил нас на путь.

Прибегая то к топорному запугиванию, то к изощренной хирургии, Роуз смог наконец достучаться до меня, и у меня была надежда, что я смогу передать его посыл Оги до того, как станет слишком поздно. Но по прибытии в Вашингтон в течение одного – двух дней стало ясно, что Оги находится в другом мире и нет ничего, что я могу сделать или сказать, чтобы изменить это. Оги не замедлил поучить меня тому факту, что Вашингтон слишком велик и космполитичен для того непритязательного подхода, который сгодился нам в Пенсильвании или Огайо. Тут – высшая лига, сказал он.

Я был вместе с ним, когда он занимался делами, и стало ясно, что – вследствие то ли неоправданно высокого мнения о себе, а то ли и трезвой оценки ситуации – Оги явно изменил свой стиль. Из жаждущего, искреннего и где-то наивного искателя из Западной Вирджинии Оги превратился в духовного политтехнолога со шлейфом побед за плечами. Главы групп, с которыми мы теперь встречались, были более утонченными, искушенными и циничными, и я подивился, сколь уверенно и без усилий Оги говорит их языком. Его звонки Роузу стали менее часты и более раздражительны и зачастую завершались без той дружеской ноты, которую обыкновенно Роуз задавал, чтобы напомнить, что каковы бы ни были наши расхождения, мы – вместе.

В итоге лишь около восьмидесяти человек посетило наш шатокуа в Центре Духовной Жизни в Американском Университете, включая и того смирившегося, раздраженного человека из Западной Вирджинии, который пришел поработать на кухне и засвидетельствовать «фиаско», которое предрекал.

Люди, приходившие на ранние шатокуа, были в основном дружелюбные дилетанты оккультизма, радовавшиеся возможности выбраться из дому и повстречать какие-нибудь родственные души. Публика же Вашингтона оказалась пресыщенной и в большинстве своем не впечатлилась «уже виденным» меню, представленным нами. Оги выдерживал лицо, старался повернуть ситуацию в лучшую сторону, но к концу первого дня по его фасаду побежала трещина, хотя он ещё питал последнюю надежду вырвать победу. На следующий день был назначен наш лучший докладчик, физик из штата Кент. Его притязания на славу в основном базировались на том, что, будучи профессором в Стендфорде, он испытывал психокинетические возможности Ури Геллера.

«На него, – убежден, – эти люди отреагируют,» – сказал Оги. – «Он получил карт-бланш.»

Однако, без нашего ведома, наша знаменитость согласился разделить сцену с эксцентричным гипнотизером Андером П. Джобом. Внешне Джоб выглядел как дикарь со всклокоченной бородкой и длинными седоватыми волосами, разлетавшимися в стороны. Годы спустя, пересказывая эту историю, Роуз описывал его вид как «анархический», что было навеяно теми политическими карикатурами девятнадцатого века, где косматые люди в жилетках держат бомбы с зажженными фитилями.

Пока физик говорил, Джоб принялся за топорную демонстрацию своих гипнотических способностей, бывших в лучшем случае посредственными. А дальше, доведя себя до дикого неистовства, внезапно выхватил пистолет. На глазах пребывавшей в шоке аудитории он трижды выстрелил в молодого человека на сцене, который громко вскрикнул и рухнул на пол. Роуз, стоявший в конце комнаты, качал головой, будучи одним из немногих, кто признал в произошедшем часть общей картины. Остальные впали в панику. Перепуганные мужчины и женщины кричали, падали на пол или бежали на четвереньках к выходу. То был полный провал.

Оги был настолько расстроен, что дома буквально зарылся в постель и оставался так несколько дней, отказываясь видеть кого-либо или брать трубку. Когда же он наконец поднялся и принял звонок от Роуза, то моментально разгорелся спор, в результате которого Оги – в зависимости от того, кто потом рассказывал об этом: он или Роуз – то ли сложил с себя обязанности, то ли был вышвырнут из группы.


TWELVE

Transmission

A week or so after the Washington Chautauqua I found myself sitting in Rose's kitchen in Benwood listening to the litany of offenses that led to Augie's departure. Some of Rose's criticisms seemed trivial--like Augie allowing the people from the farm to sleep on the floor in D.C. while he occupied a bed--but others were more substantial, and by now, indisputable. As Rose painted on and on with his very wide brush, I wondered how much of the stain was meant for me as well. It was not uncommon for Rose to confront someone by using a third party as an example of the faults in question.

"Well, what do we do now?" I asked, eager to change the subject.

"We keep moving, that's what we do," he said angrily. "Nobody's indispensable in this group. That was part of Augie's problem--he thought we couldn't live without him."

That kicked off another ten minutes of painful Augie anecdotes, after which I tried again to divert him. "Where do we go from here, Mister Rose??"

"I don't know where the Chautauquas are going," he replied, putting the kettle on, "but you're going to start your law practice."

I was stunned. If there was anything I was sure of after my year on the road with Augie, it was that the feel of this path beneath my feet was now more important to me than anything the mundane world, including a law career, might offer.

"But I want to stick with this project, Mister Rose. I think I can..."

His eyes flashed. "I'm not going to sacrifice the future of this group just so you can continue to build up your ego. You've had your fun, now it's time to get to work."

I was so surprised by the harshness of his words that it took a moment for them to sink in. By then he had changed his tone.

"Look," he said, softly, "I don't like to interfere in people's destinies. You've put years in so that you could be a lawyer. I'm not going to get in the way of what you're supposed to do. Maybe you'll still have time to help out on the Chautauquas, maybe not. But what's important is that you don't use the group as an excuse to keep from taking the next step."

"I haven't given any thought to law for months. How to start, where..."

"Start right here. Wheeling's got plenty of crooks to go around. Bunk upstairs if you want. Gary’s moving out tomorrow, so there's a bed available."

My mind was still reeling from the sudden turn of the conversation. "Mister Rose, I..."

"Think it over," he said, laughing at my stunned expression. "Everybody's got to grow up sometime."

A week later, full of second thoughts and reservations, I moved into Rose’s house in Benwood. The population there was fluid, ever-changing. People moved in excited and inspired, then grew weary or perplexed or angry, and left. Sometimes only a few people were living there, but when I moved in the house was full.

I shared a bedroom with Al, Dan, Frank, and occasionally Rose's son, James. Linda and Jean, Dan and Frank's wives, stayed in the middle upstairs room, while Carrie and Brenda, two single women, occupied the bedroom farthest from the men. Downstairs, Mister Rose was crammed into the smallest room, while his daughter Kathy had recently moved into the other with her two-year old daughter.

The atmosphere in the house was a reflection of its owner, an eclectic blend of the miraculous and mundane, where mind-readings were as common as reprimands for putting a tin can in the burnable trash bag, or leaving the lights on when you were the last to bed.

Some of his rules, like strict morning bathroom schedules and rigid division of shelf space, would have been necessary in any house where so many strangers lived so close together. Others were a function of our peculiar circumstance, where men and women were welcome to live and work together for a higher purpose, as long as no other purpose got in the way. Rose was extremely sensitive to the subtleties of the human sexual mechanism and maintained strict protocols, even in areas others might not consider suggestive. For instance, his rules for the disposal of sanitary napkins read, as Al once remarked, like federal regulations for the dumping of nuclear waste.

Discipline for rule infractions could range anywhere from a wisecrack, to days or even weeks of relentless confrontation. This was not pleasant, but it was expected. Supposedly we had all chosen to live with Rose in order to accelerate our progress on the spiritual path--to "Know Thyself." Rose's preferred method for helping us get to know ourselves was to constantly confront us about as many of our frailties as we could take, and then some.

My behavior, and everyone else's, became somewhat schizophrenic under this kind of pressure. My spiritual self wanted him to know me better so he could tell me what blocked my progress on the path to enlightenment. But my ego self shrank from criticism of any kind and tried to cover up my flaws with smoke and mirrors. Ironically, it was no use anyway. No matter how many masks you wore or subterfuges you tried you always felt transparent around Rose. He seemed to see through everything with laughable ease.

The kitchen was the center of the house. In the winter it was the only heated room, and at all times of year Rose used it as a combination living room, dining room, office and study--as well as kitchen. For those of us who lived there it was a magical place of community, solace, embarrassment, pain. A remarkable place to visit or ponder in the abstract, but tough to endure when you had no where else to go.

Mornings were especially unpredictable. For the first hour or so of the day Rose's mind seemed suspended between the world of his dreams, which he took quite seriously, and the world of waking reality. The kitchen vibrated with a tense otherworldliness. The women seemed especially sensitive to it, and I noticed that they usually tried to get out of the house and off to work as quickly as possible. When one lingered too long in conversation with Rose, she invariably left unsettled, angry, or on the verge of tears.

Evenings had a slightly different feel. People would drift in from work stealthily, or with forced cheerfulness, buying time until they could remember where they left the spiritual face they tried to wear around Rose. After a day spent being themselves they knew their egos were closer to the surface and more exposed. With harder and bigger heads to work with, Rose adjusted his tactics, and more often it was the men who got hit at night.

Dan was probably the biggest target. He never let down the tough guy act, whether it was bullying three crews of drunken hillbilly carpet installers during the day at work, or trying to ramrod his way into a little spiritual wisdom in the evening. Like Rose, he could be harsh, demanding, stubborn. Unlike Rose, he seemed to have no other facets.

Dan worked the hardest, made the most money, and was usually the last one to come home. We were sitting at the table one evening watching the news when Dan came in, grunted a hello and immediately went to the telephone in the hallway. Rose kept one ear on the television set and one ear on Dan, who was on the phone for the next half hour, first haggling with the owner of a carpet store about some money he thought he had coming, then arranging to pick up his wife after work and take her to a movie.

The news was over by the time Dan returned to the kitchen. He took a sirloin steak out of the refrigerator and threw it into an iron skillet. When the steak was done he sat down at the table, sliced off a big chunk of meat, then looked up at Rose.

"Mister Rose," he said, putting the meat in his mouth, "I’ve got a question about enlightenment."

Rose, who was washing his hands at the sink, didn't look up. "Which enlightenment are you talking about? The cheap brand, or the high priced spread?"

"You know what I mean. I was reading something yesterday about the void."

"The void? You’ve been reading that pornography again." Rose smiled but his voice had an edge.

Dan cocked his head at Rose as he chewed. "You’re not taking me seriously."

"That’s because you’re not taking me seriously." Rose’s smile was gone. He left the sink without drying his hands and walked over to where Dan sat at the table. "You march in here like a big shot. You’ve got plans to make. You argue about your money, line up a date with your wife, fry up a big steak. You’re an important man. And now the big shot wants a little enlightenment talk to go with his meat, like onion rings. Forget it! If you want to be entertained while you eat, go to a fancy restaurant and hire a singing waiter. If you want to talk with me about enlightenment, prove it by changing your life. Show me you’re serious about something besides money, sex, and food. Then we’ll talk!"

I suppose living with him was very "Zen." He kept us all "at-tension." You never knew which ego or attitude you had betrayed until he pointed it out in front of everyone. Most often they were trivial offenses that Rose saw as indicators of larger issues. One woman was crowding everyone out of the cupboard because she "thinks she's the chief hen in the chicken house." Another, he said, was leaving the door to her bedroom open with her underwear draped over a chair in full view, "hoping one of the billy goats in the far room might get downwind." Al never washed his silverware because "he thinks he's on a first name basis with God, and God would never let one of his best friends get food poisoning." I left the house unlocked several times because I was "still a kid thinking his mother's gonna come along behind him and take care of everything."

But just when you caught yourself wondering why you were there, you'd get a glimpse of that mysterious something that lay behind the man and his personality. Something that made the rest of your life seem like a foolish dream.

One Saturday a dozen of us gathered at an enormous dilapidated building the TAT Society had recently purchased to house various group enterprises. One of the supporting walls was ready to collapse, and we had put out the call to the Pittsburgh and Ohio groups for manpower to help repair it. The response was overwhelming. Twenty guys showed up, but it was pouring rain and we sat around all morning waiting for it to let up. At noon we tuned in the news and the weatherman announced that it would continue to rain steadily all weekend.

"Well, I guess I'll just have to stop the rain, then," Rose said. Everyone laughed, but Rose just raised his eyebrows like a man who knew a secret. Within minutes the skies cleared. Working frantically, we got the wall rebuilt in record time. Then, as we loaded our tools in the truck the rain resumed and didn't let up for two days.

Several days later when we were alone in the kitchen I asked Rose about the incident. He reflected a moment before answering, as if deciding how much I should be told.

"It is permissible for man to implement magic," he said, "as long as he doesn't willfully implement magic."

I must have looked very confused by his explanation because he burst out laughing.

"Don't try to think about it," he said. "You'll blow a gasket. You either know this yourself--intuitively, in a single grasp!--or you haven't a clue. There is no room for thought or partial understanding. It can be known, but never understood."

Even though I was living in the same house with him, it was rare that I had a chance to talk to Rose alone there. For this reason the times I treasured most were when we were traveling together. Out on the highway, away from the crowded, contentious kitchen, I invariably felt as if I were discovering Rose for the first time.

It was generally Chautauqua duty that provided those opportunities. I had taken over the title of "Program Coordinator," but it was a title without substance. After his experience with Augie, Rose handled all but the most mundane tasks himself. He said I should be concentrating on my career anyway, so I spent the summer months of 1977 preparing for the West Virginia Bar exam, looking for a place to set up my law practice, and tagging along with Rose on Chautauqua business whenever he'd let me.

Towards the end of August we took a ride to Steubenville, Ohio, a depressing mill town thirty miles up river from the depressing mill town of Benwood where we lived. Rose had set up an appointment to meet a man who supposedly knew a lot of healers, which was the theme of our next Chautauqua.

I had a long list of things I wanted to talk with Rose about during the ride. I had no idea how or where to start a law practice, the Chautauquas were going downhill on my watch, and I felt like I was making very little progress on the long hard task of overcoming my unwieldy ego. But after a few miles those things seemed to fade in importance. Gliding down the open road with Rose, the evening sun turning the Ohio River into a glistening gold, my worries melted. We rode in silence for awhile. Rose was the first to speak.

"You know," he said, staring out the window at the water, "healing used to be more common in the old days because it served a pragmatic purpose. Back in Christ's time, they didn't have any newspapers. All your advertising had to be done by word of mouth. That's why you needed miracles. If you heal a guy of leprosy, word gets around."

"Do you think Christ really performed all those miracles?"

"If he really was a son of God--in other words, if he really had transcended the illusion--then yes, anything is possible. Once you visit Reality, you know that miracles are nothing more than tinkering with the fiction we think is real life."

"Does a person have to be enlightened to do what Christ is supposed to have done?"

"Not necessarily. Some people have a way of maintaining that state of mindlessness that proves to be creative. Somehow they stumble on a condition of high indifference, and from there you dream it--you will it--then you forget it."

"But there must be limits," I said. "You never read about anything really incredible."

Rose paused a moment as if thinking how to phrase his words so that even I might understand. "Once a person has the formula," he said finally, "anything can be changed, even the future. Through determination, a man can discover how to completely change his destiny. There’s thoughts--which are not yours, but come from elsewhere--and there gaps between thoughts. When you get into that gap between thoughts, you have the opportunity to completely reshuffle you life. This may sound impossible to you now, but try not to let your ignorance get in the way of understanding. I have just told you something of priceless value."

"I think I understand what you mean," I said weakly.

"No, you haven't a clue," he smiled. "But that's to be expected. If you understood there would be no need for talking."

He stayed silent for awhile as if to let me experience how little I did know. Strangely, my mind was almost totally blank. I could barely remember what we were talking about. When he spoke again his voice startled me.

"The formula for this is between-ness. A person doesn’t have to be enlightened to practice it. Between-ness is the ability to anticipate what is going to happen in the dimension of the Manifesting Mind. You can do almost anything, as long as your will accords with the will of the Manifesting Mind. Actually, you could say that when you are in a between state your will becomes the will of the Manifesting Mind. This is how destinies are changed.

"But in a practical sense, you’re right. For all but the most powerful beings there are limitations. You notice that none of these healers puts a leg back on, for instance. That's because they're operating on a 'faith' quantum, and there's too many people without that faith, too many people believing it can't be done. Moving mountains requires agreeable, movable mountains.

"It's like in the Bible where it says that Christ did not do many great works in his hometown. That's because he was tapping into people's belief and faith. People meeting Christ for the first time were more open to the possibilities and Christ could use their energy and belief to perform miracles. But in his hometown they remembered him as just a kid, a common carpenter, and he did not have enough personal power to overcome their disbelief.

"Even when conditions are right for you to do something, like take away a sickness, you might decide against it. Sometimes you're not doing a person a favor by healing them. Generally something's got their teeth into them, or it's their lifestyle that's gotten them into trouble and that's what has to change. I don't believe in patching tires. I believe in removing the nails from the highway."

I drove with uncharacteristic slowness, partly because Rose insisted on allowing two hours for a forty-minute trip, but mostly to prolong each untroubled moment. After all, this was the same guy who had given me hell that morning for leaving the kitchen spigot dripping.

Our directions led us to a modest, well-kept brick home in a quiet neighborhood. As we got out of the car I realized we hadn't discussed strategy.

"Do you have any particular approach in mind for this guy?" I asked, mindful of Rose's criticism that I was always "working off the top of my head."

"Just be a friend," he replied.

I followed Rose to the rear of the house and stood behind him as he knocked on the door. A tall man about Rose’s age answered.

"Slim. Just call me Slim," he said, as we all shook hands. He motioned for us to follow him down to the basement. Inside the spacious cellar, we walked past various work stations of spotless machinery and eventually took seats in a small cubicle which served as office for the machine shop he ran out of his home.

Slim was an easy man to like. Within minutes he and Rose were laughing and joking like old friends. It was a stark contrast to the year before, when Augie and I viewed every contact as a challenge and every signed-up speaker as a conquest.

An hour passed while the two veterans of the occult swapped stories about healers and healing. Rose said there were two methods of healing, one drawing on the combined energy quantum of those present, while the other involved a "way of holding your head" which drained neither the healer nor the audience.

Slim nodded thoughtfully. "Yes, that makes sense," he replied, "how else could Ambrose Worrels have healed people well into his eighties?"

I began to wonder when Rose would get into the business of our visit, which was to tap into Slim's extensive healing contacts for our next Chautauqua. Rose seemed totally unconcerned with business or time and launched into yet another story, this one about a famous faith healer whose assistants slyly kicked the crutches out from under those about to be "struck by the Lord."

Slim interrupted. "You know," he said to Rose in his pleasant drawl, "you're healing me."

Rose barely reacted. "Yeah?"

"Yes, that's a fact," Slim said, grinning broadly. "I've got a bad case of emphysema--had it for years. But while you and I have been talking my chest has cleared, and I tell you I feel like a damned kid again."

"Well, if I did it was an accident," Rose said, then he finished telling his story.

An hour later we were driving home in the dark, the bright colored lights of the power plants dancing on the blackened Ohio River as we followed it to Benwood. Rose seemed tired or preoccupied, or both, and we rode mostly in silence. I wanted him to talk about the incident at Slim's, but his mind was elsewhere. Finally I brought it up myself.

"Mister Rose, did you try to heal Slim down there in the basement?"

"Hell no. I didn't even know I was healing him."

"What happened, then?"

"Hard to say, really. His office was so crowded with stuff there wasn't much room to sit. You were off to one side of us, but me and Slim were right in front of each other, our knees almost touching. I didn't want to stare right at him at such close quarters, so I picked a button on his shirt to focus on. He said something happened in his chest, that's all I know."

That night in the kitchen I related the story of Slim to the others. There were only a few of us there--Mister Rose, Frank, and Jeff, a visitor from the Cleveland group who had come down for the night. When I finished talking the others looked to Rose.

"I didn't know I was healing him," Rose said. "But there's a tremendous power in between-ness. When circumstances are right, things happen."

"Like with Jane that time, Mister Rose?" Frank asked.

"Well, yes, in a way. Although her experience that day was on a much different level. In that case I was actually inside her head."

Jeff looked puzzled. "Inside her head?"

Rose started to explain, then apparently decided to begin at the beginning.

"Jane was a woman who came down to my place a few years ago with her husband, although for the life of me I don't know why. Not only wasn't she interested in what we were doing, she was downright antagonistic. Her only concern was to get her husband out of the group as quickly as possible."

"Her husband was a friend of mine from the Pittsburgh group," Frank explained to Jeff. "We decided to bring our wives down to meet Mister Rose that weekend."

"Yeah, well, I gave 'em the usual tour," Rose said. "Took 'em out to the farm for a look around. Jane was very cold towards me and not even civil in her conversation. A funny thing happened, though, on the way out there. We were riding in their pickup truck with her sitting in the middle and me sitting next to her in the passenger seat. It was a small truck and we were pretty close. The whole ride I kept feeling this sensation like an electric current passing between us. It was hitting me in the stomach, just below the navel, and was uncomfortable. I didn't think much about it. Just figured it was tension of some kind from the awkward situation, I guess. Later I found out different."

Frank picked up the narrative. "We all came back to Benwood and that evening Mister Rose decided to hold a rapport sitting in the middle room. There were about six or seven of us, I guess, sitting quietly in a circle..."

"But Jane didn't sit with us," Rose interrupted. "She didn't want no parts of us. She stayed out in the kitchen, here, and while we were sitting I heard her make a cup of coffee and use the sugar bowl.

"The energy in the room got real strong," Frank said. "Real strong and..."

"I can see it when it's strong enough," Rose said. "It was visible to me that night."

"See it?" Jeff said.

"Oh, yes. Usually it looks like a hazy humanoid form floating horizontally over the heads of the people in the room. I can see where it's going, or direct it. I don't know which."

"It went to me," Frank said.

Rose nodded. "It hit Frank and..."

"I never felt anything like it. I felt like I was taking off somewhere. It scared me, but I was also..."

"His eyes was like this," Rose chuckled, making big circles with his fingers around his own eyes.

"Mister Rose nods at me..."

"Just to let him know everything was going to be all right."

"Then Jane walked in and stole it." Frank shook his head slowly.

Rose laughed. "Happens every time. A woman will steal a man's energy one way or the other. Probably Frank's one shot at an Experience and..."

"I don't understand," Jeff said.

"Women are more sensitive," Rose explained. "That's why I usually separate men and women for rapport sittings. If there's energy around, most of the time it will go to a woman."

"But, I mean, what happened?"

Rose went on. "Jane came to the door of the living room just as Frank's on the verge of going into something. I looked over at her and said, 'I see you've been in the sugar bowl.' I didn't mean anything by it. It was just something to say. But as soon as I said it the energy left Frank and went to her. Boom. Down she goes. Hits the floor like she's been clubbed, and immediately she starts weeping. She went into an experience right there. I knew what was happening to her because our heads were locked. I pulled up a chair next to her and said, 'You know what's happening don't you? I'm in your head.'

"She says, 'I know. You've been there all day.'" Rose leaned forward. "That electricity I felt in the truck. She'd felt it too. Something was starting then."

"What was happening to her, Mister Rose?" Jeff asked.

"She had what I call the ‘Mountain Experience.’ This is where you see the world as an illusion. You attain an awareness that's superior to this dimension and the reality of this world simply evaporates. She kept looking at her husband and reaching out towards him, saying 'You're not there. I know I can see you, but you're not there.' She was on the floor weeping for two hours straight." Rose made a large circle with his hands. "Left a puddle of snot on the rug this big. I ain't kidding 'ya. We used up a whole roll of paper towels on it."

"You were experiencing all this with her, in her head?" Jeff asked.

"It was my Experience she was having," Rose said simply. "Our minds were one. My thoughts were her thoughts, her thoughts were my thoughts. Because mine is the more deeply rooted mind, it's dominant. This is howtransmission occurs. While our heads were locked I entered the mood of my Experience and she came with me as far as she could. I tried to take her farther but she couldn't go. She saw the world as a shadow but she never saw what is real. After two hours I could see she was wasn't going any farther, so I just turned my head away--my internal head, I mean, of course--and she came out of it.

"What was she like afterwards?"

"Ecstatic, literally beaming. Radiant. She kept following me around, thanking me over and over, asking what she could possibly do to repay me. I told her, 'You pay for this by working with someone else.' She says, 'Oh I will, I will.'"

"Did she?"

"I never heard from her again until a year later--a year to the day, as it turns out. Late one night in the rain there's a knock on my door and it's her. We had a long talk. She was in bad shape. Said she couldn't hold a job. Separated from her husband. She told me she'd been spending most of her energy trying to push the experience out of her life so she could be a normal person again. The last I heard she was in Texas somewhere."

Frank held his head in his hands. "Pushing it away. I just don't get it."

Rose shrugged. "She wasn’t prepared for it, that’s all," he said. "She hadn’t done any of the necessary work beforehand. It’s a strange paradox. On the one hand it’s true that spiritual work and disciplines are useless because we’re all just robots responding to our programming--we can’t really do anything on our own. And besides, there’s nothing that needs to be done anyway--except wake up to the fact that we’re robots. But it’s also true that a person must make monumental spiritual efforts to have any hope of becoming something more, of discovering one’s True Self. Because the experience of Reality, of Truth, is a tremendous shock. In order to make use of it, or even survive it, you need to prepare yourself. You need to be vaccinated for that dimension."

12

ПЕРЕДАЧА

Примерно через неделю после вашингтонского шатокуа я сидел на кухне у Роуза в Бенвуде и выслушивал бесконечную вереницу нарушений, которые привели Оги к уходу. Некоторые из претензий Роуза казались пустяковыми, вроде того, что в Вашингтоне Оги людям с фермы давал спать на полу, а сам спал на кровати, но прочие были посущественней и обсуждению уже не подлежали. Пока Роуз всё сыпал и сыпал неопределенными фразами, я задавался вопросом, насколько всё это предназначается и мне тоже. Роуз имел обыкновение устраивать разборки, используя третье лицо в качестве примера для разбираемых провинностей.

«Хорошо, а что нам делать теперь?» – спросил я, жаждая переменить тему.

«Продолжать движение – вот, что нам делать,» – отвечал он сердито. – «В группе незаменимых нет. Это была одна из проблем Оги: он думал, мы без него не проживём.»

Это вызвало очередные десять минут болезненных эпизодов, связанных с Оги, после чего я вновь попытался его отвлечь. – «Какое же у нас теперь направление, мистер Роуз??»

«Не знаю, какое направление у шатокуа,» – отвечал он, ставя чайник, – «но у тебя направление на твою адвокатскую практику.»

Я остолбенел. Если я и был в чём-то уверен после года работы с Оги, так это в том, что ощущение этого пути под ногами было для меня важнее всего, что мог бы мне предложить земной мир, включая и карьеру адвоката.

«Но я хочу остаться в этом проекте, мистер Роуз. Я думаю, что смогу...»

Его глаза сверкнули. – «Я не собираюсь жертвовать будущим этой группы, только чтобы ты мог продолжать возводить своё эго. Ты уже поразвлекался, а теперь пора за работу.»

Я был так поражен резкостью его слов, что мне понадобилось какое-то время на их переваривание. Но дальше тон его изменился.

«Смотри,» – сказал он мягко, – «я не люблю вмешиваться в судьбы людей. Ты потратил годы на то, чтобы стать адвокатом. Я не собираюсь препятствовать тому, к чему ты предназначен. Может быть, у тебя ещё будет время помогать с шатокуа, а может нет. Но что важно, так это то, что ты не станешь использовать группу как предлог, чтобы воздерживаться от следующего шага.»

«Уже месяцы, как у меня и мысли не было об адвокатуре. Как начинать, где...»

«Начни прямо здесь. В Уиллинге полно проходимцев – есть, где развернуться. Живи наверху, если захочешь. Гари завтра переезжает, так что есть свободная постель.»

Моя голова всё ещё кружилась от внезапного оборота, который принял разговор. – «Мистер Роуз, я...»

«Обдумай это,» – сказал он, усмехаясь на мой ошеломленный вид. – «Каждому иногда приходится расти.»

Спустя неделю, всё ещё полный сомнений и колебаний, я переехал в дом Роуза в Бенвуде. Население его было текучим и непостоянным. Люди приезжали возбужденными и воодушевленными, потом нарастала их усталость, запутанность или злость и они уезжали. Бывало, что там жило всего лишь несколько человек, но во время моего переезда туда, он был полон.

Я поселился в комнате, где жили Ол, Дэн, Фрэнк и иногда сын Роуза, Джеймс. Линда и Джен, жены Дэна и Фрэнка, занимали среднюю комнату наверху, Кэрри и Бренда, две одинокие женщины, – спальню, наиболее удаленную от мужчин. Внизу в наименьшей комнатке ютился мистер Роуз, а его дочь Кати со своей двухлетней дочкой недавно заняла еще одну.

В атмосфере дома отражался дух его хозяина – странное смешение чудесного и будничного, где чтение мыслей было столь же обыкновенно как и выговор за консервную банку, брошенную в сжигаемый мусор, или за свет, забытый тем, кто ушёл спать последним.

Некоторые из правил, вроде строгого расписания для пользования ванной поутру и равного распределения места на полке, были бы необходимы во всяком доме, где множество посторонних вынуждены жить в тесноте. Другие же были вызваны к жизни нашими особыми обстоятельствами, заключавшимися в том, что мужчины и женщины приглашались сообща работать ради высшей цели, – до тех пор, пока её не перебьет какая-то другая. Роуз был чрезвычайно насторожен насчет коварства человеческого сексуального механизма и блюстил строгие порядки даже в тех моментах, которые никто не счёл бы заводящими. К примеру, его правила насчет утилизации гигиенических прокладок, читались – по выражению Эла – как федеральная инструкция по захоронению ядерных отходов.

Кары за нарушение порядка ранжировались от саркастического замечания до дней или даже недель безжалостной конфронтации. Это не было приятным, но так и должно было быть. Подразумевалось, что все мы избрали жизнь с Роузом для ускорения нашего прогресса на духовном пути – чтобы «Познать Себя». Роузов же способ помощи нам в этом преимущественно состоял в конфронтации с нами по поводу наших слабостей, – конфронтации настолько сильной, какую только мы могли выдержать, и даже сильнее.

Под такого рода давлением мое поведение, да и всех остальных, стало в какой-то степени шизофреничным. Моё духовное я хотело, чтобы он получше узнал меня и смог мне сказать, чем блокируется моё продвижение по пути к просветлению. А моё эго уклонялось от любой критики и пыталось скрыть мои пороки иллюзиями и подменами. Но как бы в насмешку, это ему не удавалось: сколько бы масок ты ни надевал или как бы ни ухищрялся, рядом с Роузом ты чувствовал себя совершенно прозрачным. Казалось, он с играющей легкостью всё видит насквозь.

Кухня была центром дома. Зимой это было единственное отапливаемое помещение, и независимо от сезона оно использовалась как гостиная, столовая, офис, комната для занятий и, естественно, – как кухня. Для тех из нас, кто жил в доме, она была магическим местом общения, утешения, смятения, боли. Замечательное место посидеть или поразмышлять ни о чём, но трудновыносимое, когда идти было больше некуда.

Утра были исполнены непредсказуемости. Примерно в течение часа по пробуждении ум Роуза, казалось, подвисал между миром сна, к которому он относился весьма серьёзно и миром бодрствования. Кухня вибрировала от потустороннего напряжения. Женщины, похоже, были к нему особенно восприимчивы, – я заметил, что они обычно стремились выйти из дому на работу как можно скорее. Когда одна из них, говоря с Роузом, засиживалась слишком долго, она непременно оказывалась утратившей равновесие, разозлённой или близкой к слезам.

У вечеров был несколько иной колорит. Люди после работы заходили или украдкой, или с деланной бодростью, – выигрывая время, пока не вспомнят, где оставили то духовное лицо, которое пытались носить перед Роузом. Проведя день самим собой, каждый знал, что сейчас его эго ближе к поверхности и более узявимо. Для неподатливых себялюбцев Роуз варьировал свою тактику и кто-то, чаще всего из мужчин, получал тычок на ночь.

Дэн, вероятно, был наибольшей мишенью. Он никогда не выходил из своей роли крутого парня, будь-то дневной террор трех бригад по монтажу напольных покрытий, состоявших из нетрезвых сельчан, или вечерние старания добыть кусочек духовной премудрости. Он, как Роуз, мог быть суров, требователен, упорен. Но в отличие от Роуза, у него, кажется, не было иных граней.

Дэн тяжело трудился, больше всех зарабатывал и обыкновенно позже всех приходил домой. Как-то вечером мы сидели за столом и смотрели новости, когда он появился и, буркнув «привет», немедля прошел в коридор к телефону. Роуз одним ухом слушал телевизор, а другим – Дэна, который занял телефон на пол-часа, сначала пререкаясь с владельцем коврового магазина насчет каких-то денег, по его мнению ему причитавшихся, а затем договариваясь с женой забрать ее после работы и поехать в кино.

Когда Дэн вернулся на кухню, новости окончились. Он достал из холодильника филейную отбивную и бросил на чугунную сковороду. Когда мясо было готово, он сел за стол, отрезал большой кусок и посмотрел на Роуза.

«Мистер Роуз,» – сказал он, отправляя мясо в рот, – «у меня появился вопрос насчет просветления.»

Роуз, мывший руки над рукомойником, не обернулся. – «Насчет какого просветления толкуешь? О дешевом продукте или о ценной замазке?55»

«Вы знаете, о чём я. Я кое-что читал вчера о пустоте.»

«О пустоте? Ты опять читал эту порнографию,» – он улыбался, но в его голосе чувствовалось неудовольствие.

Дэн поднял жующую голову на Роуза. – «Вы не принимаете меня всерьёз.»

«Это потому, что ты не принимаешь меня всерьёз,» – улыбка Роуза исчезла. Он отвернулся от рукомойника и, не вытирая рук, подошел к Дэну. – «Ты вступаешь сюда как пуп земли. У тебя все спланировано. Споришь насчет денег, подбираешь денек со своей женой, жаришь большую отбивную. Ты – важная персона. И теперь пуп земли хочет небольшого разговорчика о просветлении в дополнение к мясу, вроде резанного лука. Забудь об этом! Если хочешь, чтобы тебя развлекали, пока ты ешь, пойди в навороченный ресторан и найми поющего официанта. Если же хочешь поговорить со мной о просветлении, докажи это, переменив свою жизнь. Покажи мне, что ты серьезен в отношении чего-то еще кроме денег, секса и жратвы. Вот тогда поговорим!»

Я полагаю, что жить с ним – это было весьма в стиле «дзен». Он всех нас держал в напряжении. Ты никогда не знал, какому эго или склонности попустительствуешь, пока он перед всеми не указывал на неё. Чаще всего это были незначительные слабости, в которых Роуз распознавал признаки бОльших проблем. Одна женщина оттирала от буфета любого, потому что она, – сказал он – «думает, что она главная курица в курятнике». Другая оставляла дверь в спальню распахнутой, выставляя на всеобщее обозрение своё наброшенное на стул белье, «в надежде, что кто-то из козлят в дальней комнате словит намек.» Эл никогда не мыл свой столовый прибор, потому что «уверен, что он накоротке с Богом, а Бог не позволит одному из лучших своих друзей получить отравление.» Я несколько раз оставлял дом незапертым, потому что я «всё ещё дитё, думающее, что мамочка будет ходить за ним и обо всем заботиться.»

Но стоило поймать себя на сомнениях, зачем ты тут и что здесь делаешь, как ты получал проблеск того таинственного нечто, что пребывает за человеком и личностью, – нечто, что делает всё прочее в твоей жизни просто нелепым сном.

Как-то в субботу мы большой группой собрались возле огромного обветшалого строения, недавно купленном ТАТ-сообществом для различных групповых мероприятий. Одна из несущих стен была близка к обрушению и мы бросили воззвание группам в Питсбурге и Огайо о помощи живой силой в ремонте. Реакция была впечатляющей: явилось двадцать ребят. Но шел проливной дождь и нам оставалось сидеть, пережидая его. В полдень мы включили новости и метеоролог известил, что устойчивый дождь продолжится все выходные.

«Раз такие дела, думаю, мне просто придется остановить дождь,» – сказал Роуз. Все рассмеялись, но Роуз только приподнял брови, как человек, обладающий секретом. За считанные минуты небо расчистилось. Работая зверски, мы отстроили стену в рекордное время. А затем, пока мы складывали инструменты в грузовик, дождь возобновился и не ослабевал два дня.

Через несколько дней, когда мы сидели вдвоем на кухне, я спросил Роуза об этом. На мгновение он задумался, как бы решая, как много мне следует сказать.

«Человеку позволительно употреблять магию в той степени,» – сказал он, – «в какой он делает это непреднамеренно

Я, должно быть, выглядел поставленным в тупик его объяснением, потому что он взорвался смехом.

«Не пытайся об этом думать,» – сказал он. – «Не то спалишь предохранители. Либо ты это знаешь само собой, интуитивно, единым касанием, либо у тебя нет к этому ключа. Тут нет места для мыслей или частичного понимания. Это можно знать, но понимать – никогда.»

Несмотря на то, что я жил с Роузом в одном доме, у меня редко выпадал шанс поговорить с ним наедине. По этой причине я весьма дорожил случаями, когда мы вместе ехали. На дороге, вдали от переполненной, вздорной кухни, я неизменно чувствовал, будто открываю Роуза впервые.

Такие возможности появлялись в основном в связи с шатокуа. Я унаследовал должность «Координатора Программы», но это было звание без содержания. После опыта с Оги, Роуз забрал все задачи, кроме уж самых приземленных, в свои руки. Он сказал, что в любом случае мне следует сосредоточиться на моей карьере, поэтому я потратил летние месяцы 1977 года, готовясь к тесту на профпригодность в Западной Вирджинии, подыскивая место для моей адвокатской практики и подключаясь к Роузу по работе с шатокуа, когда он мне это позволял.

Ближе к концу августа мы предприняли поездку в Стьюбенвиль в Огайо, депрессивный фабричный городок в тридцати милях выше по реке от депрессивного фабричного Бенвуда, в котором мы жили. У Роуза была назначена встреча с человеком, который предположительно знал множество целителей, что являлось темой нашего очередного шатокуа.

У меня накопился длинный список тем, которые мне хотелось обговорить с Роузом в течение езды: я не имел идеи, как и где начать адвокатскую практику, шатокуа, на мой взгляд, шли под уклон, кроме того, я чувствовал, что прогрессирую крайне незначительно в долгом и тяжком деле преодоления своего увесистого эго. Но через несколько миль пути важность всего этого как бы обесцветилась. Было просто плавное скольжение по пустому шоссе с Роузом. Вечернее солнце превратило Огайо в искрящееся золото. Мои беспокойства растаяли. Некоторое время мы ехали в молчании. Первым заговорил Роуз.

«Знаешь,» – сказал он, глядя сквозь окно на воду, – «в старину целительство было распространено сильнее, потому что оно применялось с прагматической целью. Во времена Христа не было газет. И получить известность можно было только через устное слово. Поэтому требовались чудеса. Если ты исцелял кого-то от проказы, ты получал рекламу.»

«Вы полагаете, Христос в самом деле совершил все те чудеса?»

«Если он действительно был сын Бога, иными словами, если он действительно превзошел иллюзию, то – да: всё что угодно возможно. Посетив однажды Реальность, ты узнаешь, что чудеса – ничего более, как подновление этой выдумки, которую мы принимаем за реальную жизнь.»

«Нужно ли быть просветленным, чтобы делать то, что предположительно делал Христос?»

«Необязательно. Некоторые владеют способом удержания того состояния беззаботности, в котором возможно творчество. Так или иначе они оказываются удовлетворяющими условию высшего безразличия, а в нём то, о чём грезишь, – ты это волишь, – а потом ты об этом забываешь.»

«Но должны же быть ограничения,» – сказал я. – «Ведь вы никогда не читали ни о чём в самом деле невероятном.»

Роуз помолчал, словно раздумывая как бы выстроить слова так, чтобы понял даже я. «Если человек овладел этим рецептом,» – заговорил он, наконец, – «может измениться что угодно, даже будущее. Благодаря решимости человек может открыть, как совершенно переменить свою судьбу. Есть мысли, – которые ведь не твои, а приходят откуда-то, – и есть промежутки между ними. Когда ты попадаешь в такой промежуток между мыслями, у тебя есть возможность полностью переиначить свою жизнь. Сейчас это может звучать для тебя невероятно, но постарайся не дать твоему неведению встать на пути понимания. Только что я рассказал тебе нечто бесценное.»

«Мне кажется, я понимаю о чём вы,» – произнес я неуверенно.

«Нет, у тебя нет ключа,» – улыбнулся он. – «Но это естественно. Если бы ты понимал, не было б нужды говорить.»

Какое-то время он молчал, как бы давая мне осознать, как мало я знаю. Странно, но мой ум был почти совсем пуст. Я едва помнил, о чём мы говорили. Когда он заговорил снова, я вздрогнул.

«Рецепт этого – промежуточность. Не нужно быть просветленным, чтобы практиковать её. Промежуточность – это способность предвосхищать то, что собирается произойти в измерении Проявляющегося Ума. Ты можешь делать почти всё, что угодно, при условии, что твоя воля согласуется с волей Проявляющегося Ума. На самом деле, можно сказать, что когда ты в состоянии между-, твоя воля становится волей Проявляющегося Ума. Так вот изменяют судьбы.

Но в практическом аспекте, ты прав. Для всех, за исключением наисильнейших существ, есть ограничения. Ты видишь, что ни один из этих целителей не может, к примеру, прирастить ногу обратно. Это потому, что они оперируют на объеме «веры», а у слишком многих этой веры нет, слишком многие убеждены, что это невозможно. Для передвижения гор требуются согласные, подвижные горы.

Это как в библии, где говорится, что Христос не сделал многих чудес в родном городе. Это потому, что он подключался к убежденности и вере людей. Люди, видевшие Христа впервые, были более открыты возможностям и Христос мог задействовать их энергию и уверенность, чтобы совершать чудеса. Но в родном городе его помнили просто как ребенка, общинного плотника, и у него не оказалось достаточно личной силы, преодолеть их неверие.

Даже когда для какого-то деяния условия благоприятны, – например, для избавления от болезни, – ты можешь решить этого не делать. Ведь иногда в исцелении нет блага. Как правило, что-то в человека втравилось по полной или его образ жизни вовлёк его в проблемы, и вот это-то должно быть изменено. Я не сторонник латания колес. Я сторонник уборки гвоздей с дороги.»

Я ехал непривычно медленно, отчасти потому, что Роуз настоял, чтобы у нас было два часа на дорогу, на которую хватило бы и сорока минут, но больше потому, что хотел продлить каждый миг умиротворения. Ведь, в конце-концов, этот же человек устроил утром скандал из-за того, что я оставил приоткрытым кран на кухне.

Полученные указания привели нас скромному, чистенькому кирпичному дому в тихом пригороде. Когда мы вышли из машины, я вспомнил, что мы не обсудили стратегию.

«У вас есть определенный подход к этому человеку?» – спросил я, помятуя о роузовой критике, что всегда «действую, не подумавши как следует».

«Просто будь другом,» – ответил он.

Я проследовал за Роузом вкруг дома и стоял позади него, пока он стучал в дверь. Открыл высокий мужчина одного с Роузом возраста.

«Слим. Зовите меня просто Слим,» – сказал он, пока мы пожимали руки. Жестом он пригласил нас следовать за ним в цокольный этаж. В просторном полуподвале мы прошли мимо различных новеньких механизмов и сели в маленьком отсеке, служившем офисом станочного магазина, который содержал хозяин дома.

Слим был из тех, кто нравится сходу. Через несколько минут они с Роузом хохотали и шутили точно старые приятели. Это был абсолютный контраст с тем, что было год назад, когда мы с Оги воспринимали каждый контакт как вызов, а каждого добытого докладчика – как завоевание.

Прошёл целый час, пока два ветерана оккультизма обменивались историями о целителях и исцелениях. Роуз сказал, что существуют два метода лечения: при одном используется совокупная энергия всех присутствующих, а в другом задействован «путь уверенности», который не истощает ни целителя, ни аудиторию.

Слим задумчиво кивнул. «Да, в этом есть смысл,» – откликнулся он, – «иначе, как бы Амброз Уоррелс мог исцелять людей, будучи далеко за восемьдесят?»

Я уже стал беспокоиться, когда же Роуз заговорит о цели нашего визита, заключавшейся в том, чтобы для следующего шатокуа заполучить обширные целительские связи Слима. Казалось, Роуза абсолютно не волнуют ни дело, ни время, и он начал ещё одну историю, на этот раз про известного целителя верой, чьи помощники коварно выбивали костыли из-под тех, над кем уже «зависла, готовая их сразить, десница Господня».

Слим перебил. – «А знаете,» – сказал он Роузу, приятно растягивая слова, – «вы меня лечите.»

«Да?» – не выказал особого удивления Роуз.

«Да, правда,» – сказал Слим, широко улыбаясь, – «у меня тяжёлый случай эмфиземы, она тянется уже годы. Но пока мы с вами говорили, у меня в груди прочистилось и, поверьте, я снова чувствую себя совершеннейшим ребенком.»

«Ну, если я это и сделал, то ненамеренно,» – заметил Роуз и затем закончил начатую историю.

Часом позже мы возвращались в темноте домой. Яркие цветные огни электростанций плясали на черной Огайо, вдоль которой мы катили в Бенвуд. Роуз выглядел усталым или чем-то озабоченным, или то и другое одновременно, и мы в основном ехали молча. Мне хотелось, чтобы он поговорил о случае со Слимом, но он явно думал о чём-то другом. Наконец, я поднял эту тему сам.

«Мистер Роуз, вы пытались вылечить Слима там, в подвале?»

«Нет, чёрт возьми. Я даже не знал, что лечу его.»

«Что же тогда произошло?»

«Трудно сказать, на самом деле. Его офис так захламлён, что не так много было места, где сесть. Ты сидел в стороне от нас, а я и Слим – как раз друг против друга, наши колени почти соприкасались. Я не хотел на него таращиться в такой непосредственной близи, так что предпочел смотреть на пуговицу на его рубашке. Он сказал, что-то случилось у него в груди, – вот всё, что мне известно.»

Тем же вечером на кухне я передал историю со Слимом остальным. Там было только несколько наших – мистер Роуз, Фрэнк и Джеф, гость из кливлендской группы, собиравшийся остаться на ночь. Когда я закончил, остальные посмотрели на Роуза.

«Я не знал, что лечу его,» – сказал Роуз. – «Но в промежуточности есть необыкновенная сила. И когда обстоятельства позволяют, что-то происходит.»

«Как в тот раз с Джейн, мистер Роуз?» – спросил Фрэнк.

«Пожалуй, да, – так же. Хотя её опыт был совершенно другого уровня. В том случае я, по сути, был внутри её головы.»

У Джефа был озадаченный вид. – «Внутри головы?»

Роуз начал было объяснять, но, очевидно, решил начать с начала.

«Джейн – это женщина, появившаяся тут с мужем несколько лет назад, хотя, собственно, я не понимал, зачем. У неё не просто не было интереса к тому, чем мы занимаемся, – она этому была откровенно враждебна. Единственное, что её заботило – это поскорее вытащить мужа из группы.»

«Её муж был моим другом из питсбургской группы,» – пояснил Фрэнк Джефу. – «В те выходные мы решили привезти наших жен познакомиться с мистером Роузом.»

«Ну да, я сделал с ними обычный обзор,» – сказал Роуз. – «Взял их посмотреть ферму. Джейн была очень неприветлива со мной, даже невежлива. Однако на обратном пути случилась забавная вещь. Мы ехали в их пикапе. Она сидела посередине, а я рядом с краю. Пикап был довольно узкий и мы сидели тесно. Всю дорогу я чувствовал, что между нами как бы протекает электрический ток. У меня стало горячо в животе прямо под пупком и это было неприятно. Но я не слишком об этом думал. Просто решил, что, наверно, это напряжение из-за неловкой ситуации. Позже мне стала ясна разница.»

Фрэнк подхватил рассказ. – «Мы все вернулись в Бенвуд и тем вечером мистер Роуз решил провести сидение в резонансе в средней комнате. Нас было, думаю, шестеро или семеро, молча сидевших в круге...»

«Но Джейн с нами не села,» – перебил Роуз. – «Она не хотела быть с нами. Она осталась тут, на кухне, и пока мы сидели, я слышал, как она варит кофе и стучит сахарницей.»

«Энергия в комнате поднялась очень сильно,» – сказал Фрэнк. – «Очень сильно и...»

«Я вижу её, когда она достаточно сильна,» – сказал Роуз. – «И в тот вечер она была для меня видимой.»

«Видите её?» – переспросил Джеф.

«О, да. Обычно она выглядит как смутная человекоподобная фигура, горизонтально плавающая в комнате у людей над головами. И я то ли предвижу, куда она направится, то ли направляю её, – не знаю, что именно правда.»

«Он приблизилась ко мне,» – сказал Фрэнк.

Роуз кивнул. – «Она ударила в Фрэнка и...»

«Я никогда ничего подобного не испытывал. Меня словно стало куда-то забирать. Это меня испугало, но я также...»

«У него были вот такие глаза,» – фыркнул Роуз, делая большие круги вокруг глаз.

«Мистер Роуз кивнул мне...»

«Просто чтобы дать ему понять, что всё идет как надо.»

«И тут вошла Джейн и перехватила её.» – Фрэнк медленно покачал головой.

Роуз рассмеялся. – «Всякий раз так. Женщина стащит мужскую энергию не так, так эдак. Вероятно, у Фрэнка был единственный шанс на Опыт и...»

«Непонятно,» – сказал Джеф.

«Женщины более чувствительны,» – пояснил Роуз. – «Вот почему я обычно разделяю мужчин и женщин для сидения в резонансе. Если рядом есть энергия, в большинстве случаев она пойдет к женщине.»

«Нет, я имею в виду, как это случилось?»

Роуз продолжал. – «Джейн вошла в дверь гостиной как раз, когда Фрэнк был на грани входа во что-то. Я посмотрел на нее и сказал: “вижу, ты лазила в сахарницу,” – ничего не имея ввиду – просто, чтобы что-то сказать. Но как только я это произнес, энергия оставила Фрэнка и пошла к ней. Бах. Она падает. Рухнула на пол как подкошенная и тут же начинает рыдать. Она вошла в опыт прямо там. Я знал, что с ней происходит, потому что наши умы сомкнулись. Я придвинул кресло к ней и сказал: “ты знаешь, что происходит, не так ли? Я – в твоей голове.”

Она отвечает: “знаю. Вы весь день там.”» – Роуз подался вперед. – «Это то электричество, что я чувствовал в пикапе. Она тоже почувствовала. Что-то уже тогда начиналось.»

«Что же с ней произошло, мистер Роуз?» – спросил Джеф.

«У нее было то, что я называю «опыт горы». Это то, откуда мир видится как иллюзия. Ты приобретаешь такую осознанность, которая превозмогает это измерение, и реальность этого мира попросту растворяется. Она смотрела на мужа, не отрываясь, и, протягивая к нему руки, говорила: “Тебя там нет. Я знаю, что вижу тебя, но тебя там нет.” Она проплакала на полу два часа кряду.» – Роуз показал большой круг из рук. – «Оставила вот такую лужу соплей на ковре. Я не шучу, нет. Мы потом извели целый рулон бумажных полотенец.»

«Вы испытывали всё это вместе с ней, – в её уме?» – спросил Джеф.

«Происходившее с ней было моим Опытом,» – просто ответил Роуз. – «Наши умы были одно. Мои мысли были её мыслями, её мысли – моими мыслями. Поскольку мой ум укоренен глубже, он доминирует. Вот так и случается передача. Пока наши головы были соединены, я вошел в состояние своего Опыта, и она пошла за мной так далеко, как могла. Я пытался взять её дальше, но она не смогла. Она видела мир как тень, но она так и не увидела, что реально. Через два часа я понял, что на большее её не хватит, и тогда я просто отвернул свою голову – внутреннюю голову, разумеется, – и она вышла оттуда.»

«Какой она была после этого?»

«Экстатичной, буквально сияющей. Лучащейся. Она повсюду ходила за мной, благодарила снова и снова, и спрашивала, что она может сделать, чтобы воздать мне. Я ей сказал: “ты воздаёшь за это, способствуя этому у кого-то ещё.” Она отвечала: “о, я буду, буду.”»

«И что же?»

«Я ничего не слышал о ней целый год – ровно год, как оказалось. Поздно вечером, в дождь, в дверь постучали, открываю – она. У нас был долгий разговор. Она была в скверном состоянии. Сказала, что не может работать. Разошлась с мужем. Сказала, что тратит почти все силы на то, чтобы вытолкнуть тот опыт из своей жизни и снова стать обычным человеком. Последнее, что я слышал, что она где-то в Техасе.»

Фрэнк схватился за голову. – «Избавиться от этого. Просто непостижимо.»

Роуз пожал плечами. – «Она не была готова к этому, вот и всё,» – сказал он. – «Не проделала заранее никакой необходимой работы. Таков странный парадокс. С одной стороны, это правда, что духовная работа и обучение бесполезны, потому что мы все – просто роботы, действующие согласно нашим программам, и, в действительности, ничего не можем делать сами по себе. К тому же, ничего такого и нет, что было бы нужно сделать, – кроме как пробудиться к тому факту, что мы работы.

Но также верно и то, что человек должен делать колоссальные духовные усилия, чтобы иметь какую-то надежду стать чем-то бОльшим, открыть собственное Истинное Я. Потому что переживание Реальности, Истины – это чрезвычайный шок. Чтобы с ним справиться или хотя бы выжить после него, вам следует себя подготовить. Вам нужно иметь прививку этого измерения.»


THIRTEEN

Citizen Rose

A few months after moving in with Rose I received a letter welcoming me to the West Virginia Bar Association. I had decided to open my office in Moundsville, the county seat of Marshall County, where Rose lived, rather than the bigger town of Wheeling, a little further up river. I rented a small storefront a few doors down from the courthouse and started making the rounds, trying to get my name around town.

My first formal contact with the local bar was an ethical interview required of all new members. The lawyers I had met while taking the bar exam told me this was mere formality, and that their own interviews had consisted of nothing more than a handshake and a warm welcome. My interview was of a different sort. I was ushered into the office of an ambitious, fair-haired Moundsville attorney whose first question dealt with a name that appeared on my bar application.

"I see you've used Richard Rose as a reference," he said, thumbing through my paperwork like it was a criminal's rap sheet.

"Yes. Do you know him?" I smiled, glad to see we had something in common.

"Everyone knows Richard Rose," he said with a withering glance over his half-frame reading glasses. "Make yourself comfortable, Mr. Gold. I have a few questions about your application."

That evening I related to Rose how I'd been grilled for over an hour after my interviewer had seen Rose's name as a reference. Rose asked who the attorney was.

"Oh, that guy," Rose said. "He's still mad at me over the golf course deal."

Rose explained that several years before, the County Commissioners had voted to condemn a thousand acres of rural property, including Rose's farm, to develop into a golf course. Rose immediately organized the neighboring farmers to fight the condemnation, and they successfully defeated it. The lawyer who interviewed me had represented the County Commission in the case.

"I remember I was speaking at a public hearing," Rose grinned, "and I'd gotten people pretty stirred up. Things weren't going the way the Commission wanted. The farmers started shouting that they'd get lawyers and fight this thing to the top. Then that fathead you talked to today yells back at ‘em, 'You don't need lawyers. You've already got Richard Rose doing your talking for you!' He looks at me like I was a bug that should be squashed."

It wasn't the best way to kick off a career, but I couldn't expect everyone to like me. Rod, the attorney I was renting my office from, had promised to introduce me around town the next day, and I assured myself that tomorrow would be better.

On the walk over to the courthouse the next morning, Rod explained that Marshall County had two judges who disliked each other so much that each refused to mention the other's name, referring to each other instead as "Part One" and "Part Two."

"Part One and I don't get along very well," Rod confessed, "but the one you're meeting first, Part Two, we're really close." Rod gave me a reassuring wink then disappeared behind a door marked, "Judges Chambers - Part II."

Through the door I could hear Rod's muffled voice, then the judge's loud response. "Gold! What the hell'd you rent to somebody like that for? I heard about him already. He's a disciple of that loose cannon from Benwood, Richard Rose."

I heard Rod say something else I couldn't catch, then a few seconds later he emerged from the judge's office.

"It's all set," he said with a big smile, holding the door open for me.

With some misgivings I walked into the unkempt office where a portly man with a flushed face stared without expression at me from behind a large ornate desk. I started to offer my hand but it seemed clear he would not have reciprocated so I thought better of it.

"Welcome to the Marshall County Bar," was all he said. Then he spun in his chair to look out the window behind him. The introduction was over.

Out in the hallway again, Rod pointed towards a door at the opposite end of the hall. "That's Part One's office," he said, heading for the elevator. "I'm not as tight with him so things may not go as well. You're on your own."

I stood there for a moment staring at Part One's door, then decided one judge a day was enough. I granted myself a continuance and returned to Benwood for lunch.

As I walked up the steps to the house I heard a rustling in the apple tree that shaded the narrow walkway on the south side of the house. There in the uppermost branches stood Rose, picking apples and carefully placing them in an old black bucket he'd wedged between some branches.

"Did they run you out of town early today?" he said, tossing an apple down to me.

"I met another one of your admirer's," I said. I told him the judge's name then took a bite of the apple.

"Oh, that guy," Rose said with a chuckle.

I wondered how many "that guys" I was going to have to deal with in Marshall County.

"He's probably still upset over the State Road deal."

I found a spot to sit on the porch where I could see Rose through the branches.

"You see that garage back there?" he said, pointing towards the back yard. I'd often wondered about that building. It was a solidly built block garage, but the vehicle entrance faced the cliff-like incline that rose abruptly to the four-lane highway bordering Rose's back yard at about rooftop level. There was no way a car could get into it.

"Yeah," I said. "The 'garage-to-nowhere.' I figured it was some kind of Zen koan."

"It was a koan for me, that's for sure," he said. "And I hope for some of the courthouse gang, too." I could hear the rustling of branches and the steady plunk of apples falling into the bucket as he spoke.

"There used to be a house that went with that garage, up there where the road is now. Built it myself, right after I got married. My parents still lived here and I wanted a decent place to put the family, so I decided to build on the lot back of here--what used to be a lot. I cut the timber myself off the farm and sawed it into lumber with a rusty old sawmill rig I bought off a guy for eighty bucks. I was alone so it took me most of a winter to do it. Then I hauled it all into town in the spring and started building the house.

"I mixed the concrete and poured the footers myself by hand--the stuff you get in the trucks is watered down. When I framed it I only used seasoned oak and locust--wood so hard that every nail I hammered into that house had to be held with vicegrips. I used cement instead of mortar when I laid the bricks. It's hard to work with, but lasts twice as long.

"Must have been one helluva house."

"‘Build for a thousand years and live as if you're going to die tomorrow,’" Rose quoted softly, more to himself than to me.

"What happened to the house?"

"It was in the way of where they wanted to put their highway," he said, changing positions in the tree. "A guy down the road--who was the mayor's cousin--got five thousand dollars for an empty lot. Me, I got six-thousand for my lot and house both."

"And they got away with it?" I got up and walked over to the tree.

"Not without a fight. First I took them to court. That's where I met your new friend the judge. He was just a lawyer for the State Road Commission at the time, and I made a lot of trouble for him. Of course, fighting these thieves in court is a battle you can't win. I paid some other lawyer five hundred bucks to tell me the fix was in and there was nothing he could do."

He stared down at me from under his wide-brim hat. "Naturally, my lawyer didn't tell me this until he had my money in his pocket." As if to emphasize my guilt by professional association he shook the branch above me and I was showered with apples, several bouncing off my head and shoulders. Rose let out a high-pitched, childlike laugh, then continued.

"I saw that I wasn't going to get anywhere by myself, so I got all the neighbors together who weren't in with the politicians and we formed a property owners association. We went to the newspapers and held rallies and drove to Charleston. I think we really had ‘em worried for awhile.

"But then that State Road lawyer--your judge--went to them, one by one, and raised the offers on their houses. Naturally, they all caved in.

"So then it was just me. I made a picket sign and marched in front of the construction trucks, telling the TV cameras and anybody who'd listen that this country was no better than Russia if they could steal the roof over your family's heads whenever they got the notion, and pay you what they damn well wanted to!

"But eventually they took my house, of course. The bulldozers were brought in and they just ran along that little ridge up there, flattening every house they came to. When they hit my house, though, it wouldn't budge. They kept taking longer and longer runs at it, trying to take it down. Finally they got it leaning and on the next run they knocked it off the foundation.

"But you know what? That house came off in one solid piece. Doors, windows, porch, roof--nothing so much as creaked. There was just a solid perfectly good house laying there on its side. The demolition guys said they never seen anything like it."

Rose chuckled at the memory and started down the ladder. I reached up to take the bucket from him but he seemed to either ignore me or not notice. It made me think again of that first Intensive when he refused to accept anything from my hand.

On the ground he began examining apples that had fallen and putting the good ones into the bucket. I bent down to help him and he seemed not to mind my adding some apples to his bucket.

"Funny thing is," he said, "everything worked out for the best. Those bastards at State Road actually did me a favor. I was going nuts trying to manage the two farms and the three or four pieces of property I had in town. After the house was gone, I realized that all they did was take away one of my headaches."

He stood up and made circular motions with his right shoulder, trying to work out the stiffness. "Not to mention the fact that every one of those politicians, from Governor Barron on down, ended up going to the penitentiary."

In the weeks to come I gradually learned that it wasn't just former legal adversaries who had memories of Rose. The next day I had lunch at a little diner a few blocks from my office. As I paid my bill at the register the waitress studied me curiously.

"Mind if I ask you a question?" she said.

"No, go ahead."

"You're the new lawyer, right? The one who's living with Richard Rose?"

"Yeah," I said cautiously, "I'm the new lawyer."

"So how's he doing? He must be, what, sixty by now?"

"Yeah, close to it."

She counted out my change carefully, the way people do who aren't too sure of their addition.

"My husband and I used to run a little bar there in Benwood near his house. Rose would stop in some evenings. He wasn't a drinker, but he'd order a soda and shoot the bull with some of the guys from the mill. Played a little poker in the back, sometimes.

"I remember when he first started coming here I thought he looked like he was different from everybody else. Like he didn't fit in, or something, and I asked my husband who he was. My husband says, 'The meanest, toughest son-of-a-bitch in the valley, that's who.' She laughed at the memory.

"I was a little wild in those days," she said, giving me a knowing look, "and that aroused my curiosity. I remember I went right over to Rose, gave him a soda he didn't order and said, 'You don't look so tough to me.'"

"'Is that a fact,' he says.

"'My husband tells me you’re the meanest, toughest son-of-a-bitch in the valley,' I say to him, standing kinda close to his chair.

"Rose looks me over a second then says, 'That's what I want 'em to think. That way people leave me alone.'" She laughed again, then told me who she was, even spelled out her last name. "Make sure you tell Rosie you saw me, okay?"

The news of my arrival in town spread quickly among the locals. Everywhere I went people recognized me as the new lawyer who was somehow connected with Richard Rose, a man whom, I quickly discovered, was liked by some, despised by others, and understood by no one. People knew him variously as a friendly farmer, loyal friend, political loose cannon, belligerent fighter, that 'poet fella,' or 'that mystic guy who runs the hippie farm out on the ridge.' The only common thread that ran through all the ways people thought of Rose, was that in one way or another everyone respected him, even if it was, for many, a grudging respect. After awhile I was no longer bothered by people's reaction to my association with Rose, except in one very big area.

Regardless of their other memories and impressions of Rose, everyone knew him as the man who gave the Hare Krishnas a foothold in the Ohio Valley. A foothold they used to establish a sprawling empire by buying up all the land for miles around--except for the Rose farm, which was not for sale at any price.

No one knew that Rose had been "duped" into the deal, as he later laughingly admitted. All anyone knew or cared about was that the "Hairy Critters," as the locals called them, were now dancing and chanting and parading around on McCreary's Ridge, and that Richard Rose was to blame for it. Few knew the story of how it came to happen.

As Rose told his wife on the day he married her, his real purpose in life was to teach, and if that chance ever came along he would take it. For twenty years that chance never came. In post-World War II America people were interested in jobs and families and suburban tract homes, not in the musings of a man who spoke about becoming the Absolute. But Rose was not idle. He carefully planned in his head and on paper the organization and structure of an esoteric spiritual group to be centered on his farm, should the opportunity ever come. By the mid-sixties he'd about given up hope, and with his health failing at the time, he began writing down his discoveries to leave behind--a "note in a bottle," as he called it. These writings would later be compiled into The Albigen Papers.

As Rose was finishing these writings, and preparing for what seemed like his impending death, young people from the fledgling counter-culture in Wheeling inexplicably started drifting out to his farm. Some were the children of his friends, others the friends of his children. They'd heard whisperings and stories and came to check him out. They found that Rose was, well, Rose, and they kept coming back. It was fun to get high then hang out with the Zen farmer with the quick wit who seemed as intrigued with them as they were with him.

Rose had never seen kids on drugs and they had never met a man who could read minds. Although none of the visitors were serious enough to settle down and do any real work, Rose interpreted their interest in his philosophy as a sign that the "door had opened." It was time to make a move.

He placed a small ad in underground newspapers in New York and San Francisco, inviting "serious seekers" to join in the establishment of a "non-dogmatic philosophic ashram" in the hills of West Virginia. Instead of serious seekers, however, Rose got serious dopers, but he opened up his farm to them anyway, believing then, as he still does, that he should work with whoever comes through the door until someone more serious shows up.

Among the wave of West Coast hippies who made the pilgrimage to West Virginia were Keith Ham and Howard Wheeler, the first people Rose met who seemed to want more than a place to relax in the country. They told Rose they were former Hare Krishnas, but that they'd left because of philosophic differences with Prabhupada, the founder of the Krishna movement in the United States. They expressed interest in leasing Rose's "back" farm for the purpose of starting a non-denominational spiritual community. Rose, pleased to find people who seemed serious, gave them a ninety-nine year lease on the place, a 160 acre farm he had purchased when he was twenty and used as a meditation retreat.

As soon as the papers were signed, however, his new tenants, as Rose says, "put on bedsheets and started chanting gibberish." Using their newly leased farm as a base, the two men eventually established the largest Krishna commune in the country, and built the "Palace of Gold," an extravagantly garish edifice featuring two hundred tons of imported marble and a rotunda covered with twenty-four karat gold leaf. As more and more neighbors sold out to the Krishnas at inflated prices, Rose found himself inhabiting an island farm on what was now becoming known as "Hare Krishna Ridge."

The Krishna shadow followed Rose's shadow which followed me. None of this helped get my practice off the ground. I continued to make the rounds, meeting everyone I could, hoping one of the contacts would pay off. But after two weeks of being open for business, I had yet to speak to a single client.

The storefront office I'd rented was subdivided into two units. On the other side of a thin plywood wall was the Moundsville chapter of the American Automobile Association, one of the busiest places in town. The previous tenants had occupied both offices so there was a large opening between the two rooms, and no door. My landlord had been promising for weeks to correct this, but so far nothing separated me from the crowded waiting room of the Triple-A. Each day I sat in my rocking chair behind my table--the only two pieces of furniture on my side of the wall--trying to look like whatever I thought a lawyer should look like, while a steady stream of West Virginians passed by the door like visitors in a zoo, staring through the opening at the Semitic-looking oddity in the polyester suit.

Every day I waited for the phone to ring, an important piece of mail to arrive, or a stray client to walk through the door. Nothing. Each evening, as a matter of principle, I waited for the Triple-A office to close before I turned off my lights and returned to Benwood.

One night when I arrived Carrie was the only one home. Everyone else was still at work, and Rose, she said, had gone out to the farm. Then she left to meet a friend for a movie and I was alone. I switched on the TV and tried unsuccessfully to interest myself in the one channel it got. I switched it off and left for the farm.

When I walked into the farmhouse I found Rose, Phil and Mark sitting at the dining room table. In the middle was a small glass ashtray with three pennies in it. Rose was reading from a hardback copy of the I Ching and Phil, sitting next to him, was leaning over to get a better look at the text in Rose's hands.

Earlier in the week Rose had mentioned that Phil was leaving the farm after a four-year stay as farm manager. It appeared that Rose and Phil were consulting this ancient Chinese book of prophesy to get a hint about Phil's future. I judged from the mood that the oracle's judgment was not favorable.

"Yeah, but should a person place any stock in fortune telling like this, Mister Rose?" Mark asked, perhaps trying to cheer Phil up.

Rose looked up from the book. "I don't know the mechanics of it, but there is validity to some of these things. Anytime people endow something with belief status over a long period of time--whether it's the rosary or the tarot or crystals or whatever--it gives that object a power it might not otherwise have."

Rose closed the book and turned to me. "So how's the law business going?"

"Not too encouraging," I replied, joining them at the table.

"Well, let's see what the I Ching has to say about our fledgling thief," he chuckled, handing me the ash tray and the coins. I had always been skeptical, even fearful, of occult practices, so I had never played with the I Chingbefore. I shook the three pennies and dropped them into the ash tray. Mark recorded the combinations of heads and tails that came up. After my sixth and last toss, Rose located the corresponding hexagram in the I Ching. He stroked his goatee as he slowly perused the text, then handed the book to me.

Success through modesty. You are in the

the company of inferiors, but will succeed

because of a strong and good friend.

I looked over to Rose, but he had turned his attention back to Phil. "Just because you're leaving the farm doesn't mean you can't do spiritual work," he said. "Hell, I was married, working, raising kids, and I still went up to Steubenville every week for meetings. It wasn’t even much of a group. Just a bunch of old women. Piddlers, really. But they were good people, and at least it was movement in the right direction."

I only half listened to his story as I read through the I Ching's commentary on the prediction I'd drawn.

"I went up for a meeting one Friday night, and I was a couple of hours early. I had junkers back then, too. So just to kill time I dropped by John's Miller’s hardware store. His wife was in the group. He thought it was nonsense, but he was a friendly sort and I liked being around him.

"While we were talking a customer came in and asked John how much his air compressors cost. John gave him the price, and the customer said, 'I can get that same compressor at Sears for a hundred bucks less.'

"John said, 'Yep. You can get it even cheaper. A lot of this stuff in here you can get cheaper other places.' And he goes on to tell the guy where he can go to get the best prices on the same things he's trying to sell in his store. Then he said, 'The only difference is I take personal responsibility for everything I sell. If you ever have a problem, I make it my problem. And I won’t rest until it’s taken care of.'

"So John tells him to think it over, and the customer starts walking out the door. But he stops and comes back in. 'Ah, what the hell,' he says, 'I'll just take that one.'

"After the customer leaves I told him, 'John, you're the one who should be in the group, not your wife. You already know the formula!'

"John just laughed. 'I used to be a real selfish guy,' he said, ‘until my father-in-law set me straight. He told me that if I ever wanted to be a success, all I had to do was make myself of service.'"

I looked up from the book. Mister Rose was staring right at me.

"That's all any of you have to do if you want to succeed," he said, holding my eyes with his. "Just make yourself of service. The rest will take care of itself."

As the weeks went by I took his advice to heart. When clients finally started appearing I did my best to help whoever walked through my door. Invariably, these were cases that no one else wanted. My professional colleagues delighted in sending the poorest people with the toughest cases and the worst hygiene down the street to my office. I took hopeless cases to trial, fought city hall, represented undesirables, and, in almost all instances, I lost. I worked for little or no compensation, and my clients ended up thinking I was worth even less. Rather than thank me for my efforts in defeat, they were often abusive, wondering out loud what the outcome might have been had they scraped together enough money for a "real lawyer."

In the evenings I came home to a chaotic kitchen ritual that did little to bolster my spirits. As everyone drifted in after the workday, they would fix themselves dinner, and for an hour or more the kitchen was a noisy blur of people in motion. Stove use was at a premium and the four burners worked continually. As soon as a pot or frying pan was removed another took its place. Everything was either boiled or fried because Rose discouraged oven use, saying it used too much gas.

In the midst of the turmoil Rose sat impassively watching the evening news on the old black and white TV perched atop one of the refrigerators, the sound turned up as loud as it would go so that he could hear it above the talk and noises of cooking and eating and dish washing. The news was the only thing Rose ever watched on TV, and he invariably used it to illustrate and support his observations about the planet.

"You see this guy here?" he would say to whoever was sitting closest to him, pointing to someone on the set. "That's a fishhead. See how his face comes out to a point, like a fish? People with heads like that are always cowardly and sneaky. I was in C.C. camp with a guy by the name of Green who had a head like that. He was one of the most...." And with that he would launch into what was usually a very humorous story illustrating that psychological type.

Rose was a student of human nature and he gathered his information from all available sources. At one end of the spectrum, he could read minds, and had an incredible intuition about people and events. But he did not limit himself to these rather esoteric inputs. He observed and studied the behavior of animals, particularly farm animals, saying that human behavior was not much different. He believed that family and social backgrounds predisposed people to certain behaviors and destinies, and that a person's racial and ethnic heritage was of great importance in coming to an understanding of the person. He judged you by what you said, how you said it, and what you could have said but didn't. He watched the way you moved, the things you did, the things you avoided. And, contrary to the "can't judge a book by its cover" homily, Rose also drew a variety of conclusions about people from their physical appearance. This often came out most dramatically during the evening news, when appearance was all he had to go on.

Rose's catalog of psycho-physiological types included, among others, such classifications as blockheads, muttonheads, pinheads, and stovepipeheads. For each one Rose had a prototype, (some famous actor or politician), a distinguishing characteristic, (invariably a weakness or compulsion), and a story involving one of his friends or neighbors who had that appearance.

Then, as the news ended Rose would say, "Turn off that idiot box, will you?" and we'd all sit in an uncomfortable silence as we tried to readjust ourselves to the fact that there was an enlightened man in the kitchen.

It was impossible to assume a "spiritual" state of mind at will, and even if we could, Rose wouldn't have bought it. The best we could do was take turns offering up incidents from the day and hope that he would seize upon one or more of our stories and dovetail it into a discussion of philosophy. In this way we hoped to avoid direct personal confrontations.

"You should’ve seen this guy who walked in today," Al began one night. Al worked as a counselor at the penitentiary in Moundsville, and he seemed to view every inmate-client as a potential case study for the evening's discussion.

"This guy's doing habitual life. All real stupid crimes. Skinny, wild eyes, hears voices coming up from the drainpipe in his sink."

"Does he have deep black circles under his eyes?" Rose asked.

"Yeah," Al said with exaggerated surprise. "Looks like hasn't slept in months."

"Kidney trouble. Wrong kind of sex." Rose's diagnosis was purposefully inexplicit in deference to the women in the room. "Probably went to reform school as a kid."

"Yep. He was sent off to Prunytown when he was ten years old," Al confirmed.

"Same thing happened to a kid down the street," Rose said. He got sent up and the older kids raped him. Then when he gets bigger, he's the one gets to be on top. And that's the sexual association he'll carry with him the rest of his life. He's never comfortable outside of prison, and eventually the voices will goad him into doing something that'll land him back in jail where he can get all of that kind of sex he wants.

"That's why a man has to protect himself," Rose went on. "When my dad was in the pen, he said that if someone whistled at you, you'd better grab something sharp and stick it in him. Otherwise, the next day somebody'd be putting his hands on you, and before you know it, you're no longer a man. And when your self-respect is destroyed, you've lost all spiritual hope as well."

Dan was next. "I put carpet in a house in Glendale, today. The woman was a real bolt cutter." He paused to chew the last bit of his steak from the bone.

"The husband comes out to talk. A little guy, you know, Wally Cox type, always apologizing. It turns out he used to lay carpet, so we're talking. Then the woman comes in and sees him.

"'You, get back into the kitchen!' she yells at him." Dan mimicked her with a threatening shake of his steak bone, and we all laughed. "He slinks away. Never saw him again."

"Was there a dog in the house?" Rose inquired.

Dan nodded. "German Shepherd. Stared at me the whole time like he wanted to tear my throat out."

"There's your explanation," Rose said. "The dog is the husband in that house."

It was my turn. "This old farmer and his wife came to my office today..."

Rose gave me an inquisitive look. "I don't think you'd know them," I said. "They just moved here from out of town and bought a dairy farm up on Robert's Ridge."

I explained that they'd come to me for the usual reason--no one else would touch their case. In this instance it was because of who they were up against.

"Their daughter was on her way home from town with some feed, when she has to stop while some cattle cross the road. While she's waiting for the cattle to pass, the cattleman who owns 'em--who I found out later has tons of money he inherited from his parents--walked up to her car and started touching her and making obscene suggestions.

"Well, he knew right away from her reaction that he'd made a big mistake, and when he found out how mad her parents were over what he did, he ran down to the magistrate's office and swore out a warrant against the girl. That way, he figured, they’d be too intimidated to file charges against him."

"How can he do that?" the others wanted to know.

"Magistrates will give just about anybody a warrant for just about anything. All you have to do is fill out the paperwork."

"So what'd you do?" Rose asked.

"I got angry," I said, watching Rose carefully for his reaction. "These are good, simple people. They have more than a dozen foster children at their farm besides their own. I called the magistrate's office and told them I was going to represent them in the case. Then, right after they left, I got a call from one of the women that works in the magistrate's office. Nice lady. I think she feels sorry for me because I get so many losers.

"Anyway, she told me the fix was in. Turns out this cattleman's been bothering young girls all his life. One of them even brought rape charges against him. But somehow he always manages to buy his way out of it. He's never spent a day in jail. Never even paid a fine."

My story was a big hit. Rose launched into one case history after another about corruption in the local judiciary, and for a half-hour none of us had to think about the questions we really should have been asking him.

"That's why these attorneys are so miserable," Rose said, finally winding down. "They drink with the judge, conspire with him about how to fleece the public, bribe him if they really get in a jam, then go to court and call him 'Your Honor.'

He turned to look at me. "Even your so-called 'honest' lawyers don't raise a peep when one of their clients gets sent to the penitentiary for stealing food to feed his family--just because the judge wants to look tough just before an election. The lawyers figure that's the way the game is played, and they just roll over. So they all end up like the punks in the pen--no self-respect, and no chance to rise out of the illusion."

No matter how many times I heard a variation of this speech it still bothered me. I felt like he was not only holding me accountable for the whole legal system, but that he somehow expected me to change it.

"Isn't it unrealistic to think one person can clean up the whole system?" I said.

Without a word Rose stood up and walked out of the kitchen. A few minutes later he returned with a bulging manila folder.

"The outcome of wars isn't determined by atom bombs," he said, handing me the folder. "It's determined by desperate men with satchel charges."

Everyone crowded around the folder. Inside were numerous newspaper clippings of "Citizen Rose" in action. A younger, thinner Rose holding a microphone at a public meeting. An angry Rose carrying a picket sign reading "The State Road Commission uses Communist tactics." An article describing Rose's campaign against certain practices of the local school board. On and on. Clipped to many of the articles about Rose were related articles, such as accounts of the governor and some top aides going to jail for accepting kickbacks on the State Road Commission deal. And there were dozens of Letters to the Editor submitted by "R. Rose, Benwood." The one on top began, "Why does Wheeling rhyme with stealing?"

When we'd finished looking at the last of the articles he gathered them up and replaced them in the folder. "I refuse to be intimidated by anybody or anything," he said. What he left unsaid, but what we all knew, was that he expected each of us to live the same way.

"Cops, judges, the government," he said, "these bastards all think they can intimidate people by virtue of their superior position. I won't stand for it. A few years ago the IRS called me out of the blue and asked me where I got the money to keep two daughters in college on a painter's earnings.

"I said, 'Go to Hell! I found it, I stole it, I cheated little old ladies. If you think I'm doing something wrong, get a warrant and arrest me. But don't call my home and try to intimidate me, or somebody's going to get hurt."

Knowing I had to face him each evening kept me in a perpetual state of alert all day. Rose saw challenges to integrity and threats to spiritual potential in events that seemed commonplace to me. Inconsequential incidents that I figured came with the territory--a judge making an example of one of my clients, or another attorney stealing one of my cases--were regarded by Rose as that first wolf whistle in the penitentiary, sounding the beginning of a chain of accommodations and compromises that could destroy my chance to become a man, or to break out of the illusion.

"You might as well face it," he said. "We're living in a physical and psychic jungle. If you let yourself get pushed around in the earthly plane, then you become a coward who'll cave in when things get rough in the invisible dimensions. You've got to face adversity in this realm, and conquer it. Then you'll have character, at least, and possibly the chance to achieve something much greater."

13

ГРАЖДАНИН РОУЗ

Спустя несколько месяцев после моего переселения к Роузу, я получил письмо, приветствовавшее меня в коллегии адвокатов Западной Вирджинии. Я решил, что офис лучше открыть в Маундсвиле – административном центре округа Маршалл, где жил Роуз, – чем в более крупном Уиллинге, расположенном несколько выше по реке. Я снял небольшое помещение с выходом на улицу, который от администрации округа отделяли лишь несколько подъездов, и принялся мотаться по городу, стараясь разрекламировать своё имя.

Моим первым контактом с местной коллегией была этическая беседа, полагавшаяся для всех новых членов. Адвокаты, с которыми я познакомился на коллегиальном экзамене, сказали, что это сущая формальность и что их собственные беседы состояли не из чего большего, как рукопожатия и теплого приветствия. Моя беседа оказалась иной. Меня ввели в офис претенциозного, известного в Маундсвиле юриста, чей первый же вопрос был об имени, видневшемся в моём обращении к коллегии.

«Вижу, что у вас в качестве поручителя Ричард Роуз,» – сказал он, перелистывая мои документы словно приговор преступнику.

«Да. Вы его знаете?» – улыбнулся я, радуясь, что у нас есть что-то общее.

«Ричарда Роуза знают все,» – сказал он с убийственным взглядом поверх полуочков для чтения. – «Устраивайтесь поудобнее, мистер Голд. У меня есть несколько вопросов по вашему обращению.»

Тем вечером я поведал Роузу, как меня допрашивали больше часа после того, как интервьюер увидел среди поручителей его имя. Роуз спросил, кто этот юрист.

«Ах, тот парень,» – сказал он. – «Он до сих пор злится на меня из-за дела с гольфовым полем.»

Роуз рассказал, что несколькими годами ранее представители округа проголосовали за конфискацию тысячи акров сельских угодьев, включая и ферму Роуза, чтобы превратить их в поле для гольфа. Роуз немедленно организовал фермеров по соседству, чтобы оспорить конфискацию, и они успешно её провалили. Адвокат, проводивший со мной беседу, тогда представлял комиссию округа.

«Помню, как я выступал на открытых слушаниях,» – усмехнулся Роуз, – «и хорошенько расшевелил народ. Всё пошло не так, как хотелось комиссии. Фермеры стали выкрикивать, что они наймут адвокатов и будут бороться до конца. Тут этот болван, с которым ты сегодня разговаривал, как завопит им: “вам не нужны адвокаты. У вас уже есть Ричард Роуз, который произносит речи за вас!” – и смотрит на меня как на жука, которого следует раздавить.»

Это было не лучшим вариантом открытия карьеры, но не мог же я рассчитывать, понравиться-таки всем. Род, поверенный, у которого я арендовал офис, обещал на следующий день представить меня в городе, и я утешал себя тем, что завтра будет получше.

Наутро по пути к администрации Род рассказал, что в округе Маршалл есть два судьи и между ними столь сильная взаимная неприязнь, что они избегают упоминать даже имя своего оппонента и адресуют друг друга как «первая сторона» и «вторая сторона».

«С Первой Стороной я не очень поладил,» – признал Род, – «но со Второй Стороной, которого ты посетишь вначале, мы сошлись неплохо.» Подбадривающе мне подмигнув, он исчез за дверью, на которой значилось: «Судебная Палата – Сторона II».

Из-за двери послышался приглушенный голос Рода, и затем последовал громкий ответ судьи: «Голд! Какого чёрта ты пустил к себе кого-то вроде него? Я уже о нём слышал. Он ученик того шалого типа из Бенвуда, Ричарда Роуза.»

Тут Род ещё что-то сказал, чего я не расслышал, и через несколько секунд он выглянул из судейского кабинета.

«Всё в порядке,» – с широкой улыбкой сказал он, придерживая для меня дверь.

С нехорошими предчувствиями я прошел в неопрятный кабинет, где тучный человек с мясистым лицом бесцветно смотрел на меня из-за большого вычурного стола. Я было двинул рукой для пожатия, но стало ясно, что он не ответит, и я отказался от этой мысли.

«Добро пожаловать в коллегию округа Маршалл,» – вот всё, что он произнес. Затем повернулся в кресле и уставился в окно у него за спиной. Знакомство состоялось.

Когда мы вышли, Род указал на дверь в противоположном конце коридора. «Там кабинет Первой Стороны,» – сказал он, направляясь к лифту. – «Я с ним не близок, так что там тоже может не заладиться. Тебе придется самому.»

Я постоял какое-то время, уставившись на дверь Первой Стороны, но решил, что одного судьи в день достаточно. Подарив себе отсрочку, я вернулся в Бенвуд пообедать.

Когда я поднимался по ступеням к дому, то услышал шуршание в яблоне, нависавшей над узкой дорожкой у южной стороны дома. На ее самых верхних ветках стоял Роуз, срывая яблоки и складывая их аккуратно в пристроенное между ветвей старое черное ведро.

«Сегодня тебя выгнали из города пораньше?» – спросил он, бросая мне яблоко.

«Я познакомился еще с одним вашим поклонником,» – ответил я и, назвав имя судьи, откусил яблоко.

«Ах, тот парень,» – со смешком сказал Роуз.

Тут я подумал, со сколькими же еще «теми парнями» мне придется столкнуться в округе Маршалл.

«Похоже он все еще расстроен из-за дела о дороге штата.»

Я присел на террасе так, чтобы между ветвей видеть Роуза.

«Видишь тот гараж позади?» – сказал он, указав на задний двор. Строение, находившееся там, меня всегда озадачивало: это был основательный кирпичный гараж, но въезд для машины смотрел на крутой склон, резко вздымавшийся к четырехполосному шоссе, которое на уровне крыши проходило по границе роузовского участка. То есть для машины не было возможности там проехать.

«Угу,» – ответил я, – «гараж в никуда. Я так понял, это род дзенского коана

«Определенно, это было для меня коаном,» – сказал он, – «и, надеюсь, кое для кого в суде тоже.» Пока он говорил, я слышал шелест в ветвях и регулярное стуканье яблок в ведро.

«Там был дом рядом с гаражом, – там, где теперь дорога. Я его построил сам, сразу после женитьбы. Мои родители все еще жили здесь и мне хотелось иметь приличествующее место для семьи, поэтому я решил застроить участок земли, который был не мал в том направлении. На ферме я сам навалил деревьев и напилил досок на старой ржавой пилораме, которую купил за восемьдесят долларов. Я был один, так что на это ушла почти вся зима. Затем весной я перевез всё в город и стал строить дом.

Я сам замешивал раствор и заливал фундамент вручную, – тот, что привозят в бетоновозах, слишком разбавлен водой. При возведении каркаса я использовал только заматерелый дуб и акацию – древесину настолько твердую, что каждый гвоздь, который я забивал, приходилось держать плоскогубцами. Для кладки использовал цемент, а не известь. С ним трудно работать, но служит в два раза дольше.

«Ничего себе должен был быть дом.»

«Строй на тысячи лет и живи, как если умрешь завтра56,» – тихо процитировал Роуз, не столько мне, сколько себе.

«Что же случилось с домом?»

«Он находился там, где хотели проложить шоссе,» – сказал он, переменяя положение на дереве. – «Парень дальше по дороге, двоюродный брат мэра, получил пять тысяч долларов за пустой участок. А я – шесть – за участок с домом.»

«И они этим отделались?» – я встал и подошел под дерево.

«Не без борьбы. Сначала я подал на них в суд. Там-то я и встретился с твоим новым приятелем, судьей. В то время он был простым адвокатом дорожной комиссии штата и я причинил ему немало хлопот. Конечно, бороться с этими ворами в суде бесполезно. Я заплатил другому адвокату пять сотен зеленых, только чтобы он мне сказал, что все уже схвачено и он ничего не может поделать.»

Он посмотрел на меня из-под своей широкополой шляпы. – «Естественно, адвокат мне этого не говорил, пока деньги не оказались у него в кармане.» Как бы подчеркивая, что виновен и я – одной уже своей профессиональной принадлежностью, – он тряхнул надо мной ветку и осыпал яблоками, несколько из которых стукнули меня по голове и плечам. Роуз издал высокий ребячливый смех и продолжил.

«Я увидел, что у меня не получится поспеть всюду самому, так что я поднял всех соседей, которые не были в сговоре с политиками и мы создали общество частновладельцев. Мы появились в газетах, устраивали сходки, ездили в Чарльстон. Думаю, мы заставили их побеспокоиться по-настоящему.

«Но потом этот адвокат дорожной комиссии – твой судья – сходил к каждому из них по одному и поднял выкупные за их дома. Понятно, все они сдулись.

Так что я остался один. Я сделал транспарант и прошел с ним перед строительными грузовиками, говоря на телекамеры и всем, кто слышал, что эта страна не лучше России, раз тут могут когда угодно оставить под открытым небом семью и заплатить, сколько заблагорассудится!

Но, разумеется, они все равно забрали мой дом. Пригнали бульдозеры и просто проехали там, где теперь этот вал, снося все дома на пути. Когда они уперлись в мой дом, он даже не дрогнул. Они все дальше брали разгон за разгоном, стараясь его повалить. Наконец им удалось его накренить и на следующий раз они снесли его с фундамента.

И знаешь, что? Дом остался монолитным. Двери, окна, веранда, крыша – ничего не треснуло. Это был цельный превосходный дом, поваленный на бок. Ломщики сказали, что ничего подобного не видели.»

Роуз крякнул, вспоминая, и стал спускаться с лестницы. Я протянул руки принять у него ведро, но он то ли проигнорировал меня, то ли не заметил. Это живо напомнило мне первый интесив, когда он отказывался принимать что-либо от меня.

Спустившись, он принялся перебирать упавшие яблоки, складывая хорошие в ведро.

«Забавно то,» – сказал он, – «что все сложилось к лучшему. Эти ублюдки из дорожной комиссии в действительности сделали мне благодеяние. Я чуть не спятил, стараясь управиться с двумя фермами и тремя-четырьмя объектами в городе. После того, как дома не стало, я понял, что исчез один из моих головняков.»

Он встал и проделал вращательное движение правым плечом, чтобы размяться. – «Не стоит и упоминать, что все эти политиканы, начиная с губернатора Баррона и ниже, закончили в тюряге.»

С течением недель я узнал, что Роуза помнили не только его старые судебные противники. На следующий день я обедал в закусочной в нескольких кварталах от моего офиса. Пока я платил по счету, официантка с любопытством изучала меня.

«А можно спросить вас?» – сказала она.

«Давайте.»

«Вы ведь новый адвокат? Тот, который живет с Ричардом Роузом?»

«Да,» – осторожно ответил я, – «новый адвокат.»

«И как он? Ведь ему сейчас шестьдесят где-то?»

«Около того.»

Она тщательно пересчитала мою сдачу так, как делают те, у кого не слишком хорошо с доходом.

«Мы с моим мужем прежде держали небольшой бар в Бенвуде поблизости от его дома. Роуз посиживал в иные вечера. Он не пил, а только брал газировку и судачил с мужиками с фабрики. Иногда в задней комнате играл в покер помалу.

Помню, когда он только стал появляться у нас, я отметила, что он не похож на остальных. Он как бы выделялся из общего ряда – что-то в этом роде, – и я спросила мужа о нем. Муж ответил: «самый подлый и опасный сукин сын в долине, вот он кто»,» – она рассмеялась, вспоминая.

«Тогда я была маленькой дикаркой,» – сказала она, доверительно поглядев на меня, – «и это подогрело мое любопытство. Я помню, что подошла прямо к Роузу, дала ему воду, которой он не заказывал, и сказала: “как по мне, так вы не выглядите уж таким опасным”. Он отозвался: “в самом деле?” А я говорю, стоя довольно близко к его стулу: “Муж говорит, что вы самый подлый и опасный сукин сын в долине”. Секунду Роуз смотрел на меня, и говорит: “Это то, что я хочу, чтобы думали. Тогда меня оставят в покое.”» – Она опять засмеялась, потом сообщила свое имя и даже сказала, как оно пишется. – «Не забудьте сказать Рози, что видели меня, ладно?»

Новость о моем появлении быстро разошлась по городу. Где бы я ни показывался, меня всюду узнавали как нового адвоката, который как-то связан с Ричардом Роузом, – человеком, которому иные симпатизировали, иные на дух не переносили, но которого не понимал никто. Его знали с разных сторон, как дружелюбного фермера, преданного друга, строптивого активиста, воинственного борца, «того стихотворца» или «того мистика, что держит хиппи-ферму на горе». В том, как люди отзывались о Роузе, прослеживалось только одно общее, – то, что каждый так или иначе уважал его, даже если у многих это сопровождалось досадой. По прошествии недолгого времени меня перестало волновать, как люди реагируют на мою связь с Роузом, – правда, за вычетом одной большой сферы.

Независимо от прочих воспоминаний и впечатлений, связанных с Роузом, он всем был известен как тот, кто позволил кришнаитам заякориться в долине Огайо. Они этим воспользовались, чтобы возвести целую империю своих построек, беспорядочно рассыпавшихся на мили окрест, – за исключением фермы Роуза, которую тот не продавал ни за какие деньги.

Никто не знал, что Роуз был в этом деле «одурачен», как он, смеясь, признавал потом. А вот что было известно всем и всех трогало, так это то, что «волосатые зверушки», как их тут называли, теперь танцевали, распевали и расхаживали по Хребту Мак-Крири и что виной тому – Ричард Роуз. Как именно это произошло, знали немногие.

Как Роуз сказал своей жене в день их свадьбы: его настоящая цель в жизни – учительство, и если только ему предоставится шанс, он воспользуется им. Двадцать лет такого шанса не было. В послевоенной Америке людей интересовала работа, семья, дом в пригороде, а не размышления человека, говорившего о становлении Абсолютом. Но Роуз не бездействовал. Он тщательно спланировал в уме и на бумаге организацию и структуру эзотрической духовной группы, чтобы устроить ее на ферме при подходящей возможности. К середине шестидесятых он уже почти сдался, и, когда пошатнулось здоровье, начал записывать свои открытия, чтобы оставить хоть что-то, – «записку в бутылке», как он это называл. Позднее из этих записей составились «Документы Альбигена».

Пока Роуз завершал эти записи и готовился к, казалось, приблизившейся смерти, к нему на ферму по необъяснимой причине стали заглядывать представители молодежной контр-культуры в Уиллинге. То были дети его друзей или друзья его детей. Они прослышали о сплетнях и историях и заявлялись их проверить. Они выясняли, что Роуз это – ну, Роуз, – и возвращались снова и снова. Было здорово окрылиться и позависать рядом с остроумным дзен-фермером, который, казалось, был увлечен ими не менее, чем они – им.

Роуз никогда не видел наркотической молодежи, а они никогда не видели человека, умеющего читать мысли. Хотя никто из визитёров не был достаточно серьезен, чтобы остаться и заняться настоящей работой, Роуз расценил их интерес к его философии, как знак того, что «дверь открылась». Пришло время действовать.

Он разместил объявление в андреграундных газетах в Нью-Йорке и Сан-Франциско, приглашая «серьёзных искателей» к участию в организации «недогматического философского ашрама» в горах Западной Вирджинии. Вместо серьёзных искателей Роуз заполучил серьёзных наркоманов, и все же открыл для них двери, будучи уверен (как и теперь57), что ему следует работать со всеми, кто приходит, пока не выявится кто-то основательный.

Среди волны хиппи с западного побережья, совершивших паломничество в Западную Вирджинию, были Кейт Хэм и Ховард Уиллер, первые люди, посетившие Роуза, которые, как будто, хотели большего, чем просто порасслабляться в деревне. Они рассказали Роузу, что они бывшие кришнаиты, но что вышли из их рядов из-за философских расхождений с Прабхупадой, основателем движения Кришны в Штатах. Они выразили заинтересованность в аренде «старой» роузовской фермы, чтобы основать внеконфессиональную духовную общину. Роуз, обрадованный, что нашел, казалось, серьёзных людей, сдал им на девяносто девять лет ферму в 160 акров, приобретенную им в двадцать лет и использовавшуюся как место для медитаций.

Но, как только бумаги были подписаны, его новые арендаторы, как выразился Роуз: «надели простыни и запели тарабарщину». Используя арендованную ферму в качестве базы, те два человека в итоге взрастили самую большую кришнаитскую коммуну в стране и выстроили «Дворец Золота»58, экстравагантно-кричащее сооружение, облицованное двумя сотнями тонн импортного мрамора и увенчанное ротондой, крытой листами двадцатичетырехкаратного золота. В то время как все больше и больше соседей продавали кришнаитам по взвинтившимся ценам землю, Роуз продолжал жить на ферме как на острове посреди того, что сейчас известно как «Харе Кришна Ридж».

Тень Кришны следовала за тенью Роуза, которая в свою очередь следовала за мной. И ничто из этого отнюдь не помогало сдвинуть мою практику с мертвой точки. Я продолжал носиться по городу, знакомясь со всеми, с кем только возможно, в надежде, что один из контактов сработает. Но за две недели после старта я обслужил только одного клиента.

Арендованный мной офис с выходом на улицу подразделялся на два помещения. По другую сторону от тонкой фанерной стены размещалось маундсвильское отделение Американского Автомобильного Общества, одно из самых людных мест в городе. Предыдущие съемщики занимали оба офиса, вследствие чего между комнатами был большой проход без двери. Мой арендодатель неделями обещал исправить это, но пока ничто не отделяло меня от переполненной комнаты для ожидания, принадлежавшей Обществу. Каждый день я сидел за столом в кресле-качалке – это были единственные предметы мебели на моей стороне – и старался выглядеть так, как я полагал, должен выглядеть адвокат, – а через двери тёк непрерывный поток западно-вирджинцев, которые подобно посетителям зоопарка пялились в проход на чудака семитской наружности в полиэстровом костюме.

Каждый день я ждал, что зазвонит телефон, придёт важная почта или шальной клиент войдёт в дверь. И – ничего. Из принципа я каждый вечер дожидался закрытия офиса Общества и только после этого выключал у себя свет и возвращался в Бенвуд.

Как-то вечером, когда я приехал домой, там была только Кэри. Все остальные еще не пришли с работы, – сказала она, – а Роуз уехал на ферму. Потом она ушла в кино с подругой и я остался один. Я включил телевизор и безуспешно попытался занять себя единственным ловившимся каналом. Потом выключил ящик и поехал на ферму.

Когда я вошел в дом на ферме, то обнаружил Роуза, Фила и Марка, сидевших в обеденной за столом. В центре стояла стеклянная пепельничка с тремя центами в ней. Роуз читал «И-цзин» в твердом переплете, а Фил, сидевший рядом, перегибался, чтобы лучше видеть текст из-за руки Роуза.

На неделе Роуз сообщил, что Фил собирается уехать, после того, как четыре года был менеджером фермы. Очевидно Роуз и Фил советовались с этой старинной китайской книгой предсказаний, чтобы получить намек на будущее Фила. Судя по их настроению, прогноз оракула был неблагоприятен.

«Да, но следует ли верить в такое пророчество, мистер Роуз?» – спросил Марк, вероятно стараясь ободрить Фила.

Роуз поднял взгляд от книги. – «Я не знаю механизма, но некоторые из этих вещей работают надежно. Всегда, когда люди в течение длительного времени делают что-либо предметом веры, будь то четки, таро, кристалл или что угодно, то этот объект обретает силу, которой в ином случае не имел бы.»

Роуз закрыл книгу и повернулся ко мне. – «Ну, как адвокатские дела?»

«Не слишком обнадеживающе,» – ответил я, подсаживаясь к ним за стол.

«Ладно, посмотрим, что скажет И-цзин про нашего неопытного воришку,» – хихикнул он, подавая мне пепельницу и монеты. Я всегда питал скепсис и даже опасения в отношении оккультных практик, поэтому никогда до этого с И-цзин не баловался. Я встряхнул три цента и бросил их в пепельницу. Марк записал соотношение выпавших орлов и решек. После моего шестого и последнего броска, Роуз нашел соответствующую гексаграмму в И-цзин. Поглаживая бородку, он вдумчиво изучил текст, потом передал книгу мне.

Успех через скромность. Ты находишься в разряде низкостоящих, но достигнешь успеха благодаря сильному и верному другу.

Я взглянул на Роуза, но он переключил внимание снова на Фила.

«То, что ты уходишь с фермы, не значит, что ты не сможешь заниматься духовной работой,» – сказал он. – «Черт, я был женат, работал, растил детей и все равно каждую неделю приезжал в Стьюбенвиль на встречи. Это была даже не группа, а просто кружок пожилых женщин. По сути – “ковыряльщиц”. Но они были хорошие люди и как минимум это было движением в верном направлении.»

Я слушал его историю в пол-уха, поскольку читал комментарий И-цзин на полученное предсказание.

«В одну пятницу я выехал на вечернюю встречу и оказался на два часа раньше. У меня и раньше драндулет был еще тот. И просто чтобы убить время, я зашел в хозяйственный магазин Джона Миллера. Его жена состояла в группе. Он считал это чепухой, но сам был дружелюбным и я любил бывать у него.

Пока мы беседовали, зашел покупатель и спросил, сколько стоят воздушные компрессоры. Джон назвал цену, на что покупатель сказал: “В Сирсе59 такой же компрессор можно взять на сотню баков дешевле.”

Джон откликнулся: “Угу. Можно даже дешевле. Тут много чего есть, что можно взять дешевле в других местах.” И он пускается рассказывать тому мужику, где тот может найти наилучшие цены на те же товары, которые он продает в своем магазине. А потом говорит: “Единственная разница в том, что я беру под личную ответственность все, что продаю. Если у вас появится проблема, она станет моей. И я не успокоюсь, пока она не будет улажена.”

Так что Джон предложил ему подумать и покупатель вышел было за дверь. Но останавливается и входит обратно. “А, была не была,” – говорит, – “вот тот беру.”

После того, как покупатель ушел, я сказал: “Джон, это тебе следует быть в группе, а не твоей жене. Ты уже знаешь рецепт!”

Джон только рассмеялся. ”Я был сущим эгоистом” – ответил он, – “пока мой тесть не вразумил меня. Он сказал, что если я хочу достичь когда-нибудь успеха, всё что мне нужно, это – сделаться служителем.”

Я оторвался от книги. Мистер Роуз смотрел прямо на меня.

«Это все, что нужно каждому из вас, если хотите быть успешными,» – сказал он, удерживая мои глаза своими. – «Просто сделайтесь служителями. Остальное само позаботится о себе.60»

С течением недель его совет проник мне в сердце. Когда наконец-то стали появляться клиенты, я как только мог старался помочь каждому, вошедшему в мою дверь. Неизменно это оказывались случаи, за которые никто больше не брался. Мои коллеги по профессии с удовольствием сплавляли дальше по улице в мой офис самых неимущих с труднейшими случаями (и худшей гигиеной). Я брался за безнадежные дела, сражался в муниципальном суде, представлял сомнительных типов и почти во всех случаях проигрывал. Я работал за копейки или вообще бесплатно, а в итоге мои клиенты склонялись к тому, что я стОю еще меньше. Часто, чем поблагодарить меня за тщетные усилия, меня оскорбляли, обсуждая прямо при мне, какого исхода можно было бы достичь, наскреби они достаточно денег на «настоящего адвоката».

По вечерам придя домой я вливался в хаотическое кухонное действо, которое меня морально несколько поддерживало. Когда все подтягивались после рабочего дня и готовили себе ужин, кухня представляла собой шумное и подвижное сборище. Плита была в дефиците, четыре конфорки горели непрерывно. Как только убиралась кастрюля или сковорода, ставилась другая. Всё либо жарилось, либо варилось, поскольку Роуз не одобрял использование духовки, говоря, что она потребляет слишком много газа.

Посреди суматохи восседал Роуз и невозмутимо смотрел вечерние новости по стоявшему на одном из холодильников старому черно-белому телевизору, увеличив звук так, чтобы было слышно поверх говора и шума готовки, еды и мытья посуды. Новости были единственное, что смотрел Роуз, и они всегда служили ему поводом проиюллюстрировать и обосновать свои суждения насчет планеты.

«Видишь того типа там?» – обращался он к кому-нибудь, сидевшему рядом, и указывал на экран. – «Это рыбья голова. Смотри, у него лицо заострено вперед, как у рыбы. Люди с такими головами всегда трусливы и подловаты. Я был в природоохранном лагере61 с парнем по имени Грин с вот такой же головой. Он был один из самых...» И дальше обычно следовала очень смешная история, иллюстрировавшая данный психотип.

Роуз изучал человеческую природу и собирал информацию из всех доступных источников. С одной стороны, он мог читать мысли и обладал потрясающей интуицией в отношении людей и событий. Но он не ограничивал себя таким – скорее эзотерическим – постижением. Он наблюдал и изучал поведение животных, в частности – животных на ферме, утверждая, что человеческое поведение не сильно от него отличается. Он верил, что семья и социальное происхождение предрасполагает людей к определенному поведению и судьбе, и что расовая и этническая традиция имеет большую важность для понимания личности. Он судил о тебе по тому, что ты сказал, как сказал и что мог бы сказать, но не сказал. Он наблюдал, как ты двигался, что ты делал, чего ты избегал. И, в разрез с той нотацией, что «нельзя судить о книжке по обложке», Роуз извлекал ряд суждений о людях из их физического облика. Наиболее часто и наглядно это проявлялось при просмотре вечерних новостей, поскольку визуальная картинка была всем, на чём он мог основываться.

Роузов каталог психо-физиологических типов включал среди прочих и такие классы как: колоды, бараны, козявки и пушки. Для каждого класса у Роуза имелись: прототип (какой-нибудь актер или политик), отличающая характеристика (неизменно либо слабость, либо мания) и история, в которой фигурировал его друг или сосед, обладавший подобной внешностью.

По окончании новостей Роуз говорил: «выключите этот идиотский ящик, что-ли,» и мы все сидели в неловком молчании, пытаясь привести себя в соответствие с тем фактом, что на кухне находится просветленный.

Вызвать «духовное» состояние ума усилием было невозможно, но если б мы даже и могли, Роуз все равно этого не принял бы. Лучшее, что мы могли делать, – это по очереди делиться происшествиями за день и надеяться, что он, оттолкнувшись от одной или нескольких наших историй, начнет философское обсуждение. Так мы надеялись избегнуть прямой персональной конфронтации.

«Вам бы видеть того парня, что сел сегодня», – начал Эл как-то вечером. Эл работал адвокатом в маундсвильской тюрьме и, похоже, в каждом клиенте-заключенном видел потенциальный случай для вечернего обсуждения.

«Этот парень рецидивист. Все поистине глупые преступления. Тощий, дикие глаза, слышит голоса, приходящие из слива в раковине.»

«Есть у него темные круги под глазами?» – спросил Роуз.

«Да,» – ответил Эл с преувеличенным удивлением. – «Выглядит, будто месяцами не спит.»

«Проблемы с почками. Неправильный секс,» – диагноз Роуза был намеренно неопределенным из вежливости к присутствовавшим женщинам. – «Вероятно, ребенком сидел в тюрьме для малолетних преступников.»

«Точно. Десяти лет его отправили в Прунтитаун62,» – подтвердил Эл.

«То же самое случилось с подростком ниже по улице,» – сказал Роуз. – «Его посадили и старшие изнасиловали его. Теперь, когда он вырос, он из тех, кому хочется нагнуться. Такова его сексуальная ассоциация, которую он пронесет через остаток жизни. Ему никогда не комфортно вне тюрьмы и в конце-концов голоса склонят его на что-то, что приведет его опять в кутузку, где он сможет получить вдосталь того секса, которого хочет.»

«Вот почему мужчина должен защищать себя,» – продолжил Роуз. – «Мой отец, побывав в тюряге, говорил, что если кто-то присвистнет на тебя, то лучше тебе схватить что-то острое и воткнуть в него. Иначе на следующий день кто-то положит на тебя руки и – еще до того, как ты это поймешь, – ты больше не мужчина. А когда твое самоуважение разрушено, – вместе с ним ты теряешь и всякую духовную надежду.»

Следующий был Дэн. – «Сегодня я клал покрытие в доме в Глендейле. Женщина там – сущая мегера.» Он смолк, чтобы сжевать с кости последний кусок стейка.

«Муж зашел поговорить. Небольшого роста, знаете, вроде Уолли Кокса63, постоянно извиняется. Выяснилось, что ему доводилось работать на укладке покрытий и мы разговорились. Тут входит она. Увидела его и как завопит: “Ты, вернись на кухню!”» – Дэн передразнил ее с угрожающим взмахом кости и мы рассмеялись. – «Он выскользнул. И больше я его не видел.»

«Нет было ли в доме собаки?» – спросил Роуз.

Дэн кивнул. – «Немецкая овчарка. Все время смотрела на меня так, будто хотела перегрызть мне глотку.»

«Имеется объяснение,» – сказал Роуз. – «Пес в том доме – в качестве мужа.»

Настала моя очередь. – «Один старый фермер с женой пришел сегодня в мой офис...»

Роуз с любопытством посмотрел на меня. «Не думаю, что вы их знаете,» – сказал я. – «Они недавно переехали сюда из другого места и купили молочную ферму на Робертс Ридж.»

Я рассказал, что ко мне они попали все по той же причине – никто больше не хотел брать их дело. В данном случае так было из-за того человека, против которого они выступали.

«Их дочь ехала домой из города с каким-то кормом и затормозила из-за скота, переходившего дорогу. Пока она пережидала, когда он пройдет, пастух, который и является его владельцем, – как я выяснил, у него уйма денег, унаследованных от родителей, – подошел к ее машине и стал ее тискать и делать непристойные предложения.

Ну, он сразу же понял из ее реакции, что сделал большую ошибку, а, узнав, сколь его выходкой взбешены ее родители, побежал к магистрат и выстряпал ордер на арест девушки. Таким образом, решил он, они будут слишком напуганы, чтобы выдвигать против него обвинения.»

«Как же он добился этого?» – заинтересовались все остальные.

«Судья дает ордер на арест кого угодно почти по любому поводу. Всё, что нужно, это заполнить бланк.»

«И что ты сделал?» – спросил Роуз.

«Я разозлился,» – сказал я, внимательно наблюдая за реакцией Роуза. – «Это хорошие, простые люди. У них на ферме воспитывается больше дюжины приемных детей, кроме их собственных. Я позвонил в магистрат и сказал, что собираюсь представлять их в этом деле. А потом, как только они ушли, мне позвонила одна из женщин, работающих в магистрате. Прекрасная леди. Кажется, она меня жалеет из-за того, что ко мне попадает столько неудачников.

В-общем, она сказала, что ордер хода иметь не будет. Оказывается этот скотовод всю жизнь пристает к молодым девушкам. Одна даже выдвинула против него обвинение в изнасиловании. Но каким-то образом он всегда умудряется выйти сухим из воды. Он и дня не провел в тюрьме. Даже никогда не платил пени.»

Мой рассказ произвел сильное действие. Роуз пустился в одну историю за другой – все про коррупцию в местной юрисдикции, и в течение получаса никто не мог и вспомнить о вопросах, которые нам действительно следовало бы задать ему.

«Вот почему эти адвокаты так жалки,» – сказал Роуз, наконец утихомириваясь. – «Они пьют с судьей, сговариваются с ним, как бы пообтрясти стороны, дают ему взятку, если их по-настоящему припекло, а потом идут в суд и зовут его “ваша честь”».

Он повернулся и посмотрел на меня. – «Даже твои так называемые “честные” адвокаты и бровью не ведут, когда их клиентов посылают за решетку из-за воровства еды для своей семьи – только потому, что судья хочет выглядеть строгим, когда на носу выборы. Адвокаты понимают, что таковы правила игры и просто проглатывают это. И все они заканчивают как педики в тюряге – ни самоуважения, ни шанса освободиться от иллюзии.»

Не имело значения, сколько раз уже я слышал вариации этих слов, – они всё ещё царапали меня. Я чувствовал, что он не просто держит меня за ответственного за всю правовую систему, а ожидает, что я каким-то образом изменю ее.

«Реалистично ли думать, будто одному человеку под силу очистить всю систему?» – сказал я.

Не говоря ни слова Роуз встал и вышел из кухни. Через несколько минут он вернулся с раздувшейся папкой. Внутри находились многочисленные вырезки из газет об акциях «гражданина Роуза». Роуз, моложе и стройнее, держит микрофон перед общественным собранием. Яростный Роуз несет транспарант «Дорожная комиссия штата прибегает к коммунистической тактике». Статья о борьбе Роуза против установившихся порядков в правлении местной школы. И так далее. Ко многим статьям о Роузе были подколоты смежные статьи, такие как отчеты о губернаторе и некоторых высокопоставленных помощниках, отправленных за решётку за получение откатов по делам дорожной комиссии штата. Там же были десятки «писем редактору», посланных «Р. Роузом из Бенвуда». Самое верхнее начиналось: «Почему Уиллинг рифмуется с грабиллинг64

Когда мы закончили рассматривать последнюю статью, он собрал их и поместил в папку. «Я отказываюсь быть запуганным кем-либо или чем-либо,» – сказал он. Чего он не сказал, но что подразумевалось, – это, что он ожидает, что и мы будем жить так же.

«Копы, судьи, правительство,» – сказал он, – «эти ублюдки все думают, что можно запугать людей с помощью своего вышестоящего положения. Меня этим не возьмешь. Несколько лет назад, ни с того, ни с сего, мне позвонили из налоговой и спросили, откуда у маляра деньги на содержание в университете двух дочерей.

Я ответил: “Идите к черту! Я их нашел. Украл. Обобрал старушек. Если вы думаете, что я делаю что-то незаконное, получите ордер и арестуйте меня. Но не звоните мне домой и не пытайтесь запугивать, иначе кой-кому станет плохо.”»

Сознание, что мне ежевечерне предстоит встреча с ним лицом к лицу, весь день держало меня в неизменном состоянии бдительности. Роуз видел вызовы честности и угрозы духовному потенциалу в событиях, которые мне казались банальными. Пустяковые случаи, которые я списывал на неизбежные издержки производства: судья, делающий козлом отпущения моего клиента, или другой адвокат, перехватывающий одно из моих дел, – квалифицировались Роузом как первый присвист в тюрьме, означавший начало цепи примирений и компромиссов, которые могли разрушить мои шансы стать мужчиной или преодолеть иллюзию.

«Ты тоже можешь в это влипнуть,» – сказал он. – «Мы живем физических и психических джунглях. Если ты позволишь запугать себя на физическом плане, то ты станешь трусом, который отступит и когда станет туго в невидимых измерениях. Тебе предстоит встретить напасти этой сферы и покорить ее. Тогда у тебя будет, как минимум, характер и, возможно, шанс достичь чего-то много большего.»


FOURTEEN

Success

Living with Rose constantly exposed us to an unflinching example of a person living his life without compromise. Trivial events that most people would let slide set Rose off on prolonged campaigns of protest. He boycotted Pepsi because they got a monopoly in the county schools through what Rose believed was a bribe. He withdrew all his business from a local bank because a teller tried to charge him a dollar to cash a check. When a book order he'd shipped was returned because of an improper zip code, he created such a stir it eventually took a personal apology from the Postmaster General in Washington to appease him.

Not all his protests were boycotts or letter campaigns. If someone insulted Rose or gave him any guff to his face, there was trouble. "You don't go looking for a fight," he once said, "but if someone is trying to make you into a horse's ass, you let 'em know where the line is by whatever means necessary."

One evening after dinner I began a story about a client who had come in that day. When I mentioned the man's name Rose raised his eyebrows in recognition.

"Brakeman for the B & O?" he asked.

"Yeah. Do you know him?"

"In a way. I tried to stuff him into a roaring wood stove once."

Needless to say my story was forgotten as all eyes turned to Rose for the details.

"This guy is one of these people who's overwhelmed by sex. They think that's their whole purpose in life, and every minute they're not knocking off a piece is a waste of time. You can hardly stand being around them. They think everyone's got nothing better to do than listen to the sordid details of their pitiful lives.

"Well, one day I was getting gas at the station that used to be down there where the four-lane crosses Marshall Street. There were a bunch of guys hanging out inside the service station and this brakeman from the B & O is in there going on and on about sex--all the different women he'd had and all the ways he'd had 'em.

"There were a lot of young guys there from the high school, and he was getting them worked up, so I said to the kids, 'Hey, relax. You don't need to be obsessed with chasing women. The number of sexual contacts you'll have is already decided before you're born.'

"Well, this degenerate doesn't like me taking his audience, I guess. He says, 'What's the matter, Rose, you a faggot or something?'

"I didn’t bother saying anything, I just charged the guy and jerked him head over heels. Literally. Both his feet scraped the ceiling."

We all laughed, but Rose continued very matter-of-factly.

"It was wintertime, and there was a wood stove going in the corner. I had a bear hug on this guy, and I was trying to get his head into the stove, but I couldn't figure out how to do it without burning my hands, so finally I let him go."

My life would have contained a lot less tension if I could have just dismissed Rose as paranoid or overly confrontational. But the longer I lived with him, the more I realized that by never giving in to bullying in any form, Rose maintained complete control over himself and his life. And because he was always ready to fight, and die if necessary, to defend his principles, a lot of potential confrontations were averted simply because most people preferred not to mess with him.

Rose's belligerent stance was in apparent contrast to his admonitions that egos were the single greatest block to spiritual progress. On the one hand he exhorted us to stand up and be men. On the other, to drop our rooster egos and get real. Don't take abuse from anyone and be of humble service to all. It was a razor's edge I had great difficulty walking, or even understanding.

On weekends I often went out to the farm to help with the maintenance and chores. Usually I stayed in the main house, but sometimes I’d sleep in someone’s cabin. Rose allowed group members to lease lots on his farm and to build their own meditation cabins if they wanted to. There were a dozen or so cabins scattered throughout the woods.

Not everyone who wanted to lease a lot was allowed to. To ensure harmonious living, unanimous concurrence of all the other lot owners was required. As long as you were not out of favor with Rose, however, approval was generally given. You also had to agree to the lot precepts. Non-group members were forbidden to visit or even know about your cabin. Farm taxes were pro-rated to reflect the value of what you had built. And if you turned out to be too big a pain to have around, you could be kicked off the farm whether you'd built a cabin or not.

Eventually, I felt sufficiently committed to request a cabin site of my own, and sufficiently confident that my request would be granted. The site I chose was about a half mile from the farm house--close enough for accessibility but far enough away for privacy. It was also close to an old logging road, so building supplies could be transported to the site without too much difficulty. And best of all the land sloped gracefully to a small creek that provided me with the sound of water almost year round. I was very pleased with my choice.

When the time came, Rose suggested I hire Chuck, one of the farm residents, to build my cabin. I readily agreed. Chuck was a meticulous craftsman who had taught shop in high school. It took awhile to complete, but when it was finished I had the nicest cabin on the place. I began spending more time at the farm. Occasionally I took a week off work to stay in isolation in my cabin. Later I would work my way up to longer isolations--two, then three, then four weeks alone.

Rose had always recommended short periods of isolation for anyone serious about spiritual work. As a young man he’d bought what he later called his "back" farm strictly as a meditation retreat for himself. The time he spent there--reading, meditating, fasting--he recalled as some of the happiest and most spiritually productive times of his life.

He warned against too much solitude, however. In his opinion one or two 30-day isolations a year was about right. He believed that maximum spiritual progress was achieved through a blend of silent introspection and worldly life.

In my worldly life--my law practice--it seemed somebody was always trying to push me and there was nothing to do really but push back and hope I was at least holding my ground. I had a few victories and many defeats. No matter how well or badly things were going for me Rose continually emphasized effort for the sake of effort.

"A person has to keep working without worrying about results," he said. "You work because futility is futile."

Rose's whole life was a testament to this philosophy. I tried to live the same way myself, but I was never sure of my motives, or my relative success. Being the kind of lawyer Rose would approve of made my dealings with the judges and other lawyers almost always confrontational.

As my practice grew I seemed to be continually involved in cases that were decided by friendship, political influence, or outright corruption, and unlike my colleagues I could not simply shrug it off as "the way of the world," and go blithely on my way. I spoke up, accused, sued and counter-sued. I began to actually believe I'd become some kind of white knight fighting for Truth and Justice. Of course, brandishing this self-image around the courtroom alienated me even more from the rest of the legal community. But in the midst of everything I still hungered for an occasional slap on the back and a little of the professional camaraderie the other attorneys shared. Rose would hear none of it.

"Those people are snakes," he reminded me one night after I'd related a rare incident of cooperation with another attorney.

"I'm only treating the man as a friend," I said. "You've often said, 'There's no religion greater than friendship.'"

He pointed his finger at me and used it to punctuate his words. "Genuine friendship requires true rapport," he said. "Otherwise it's only a pretense of friendship--a convenient alliance of people who agree to excuse each other's weaknesses. The only thing you have in common with the courthouse gang is that you're all trying to rob the same corpse."

The distance I tried to maintain from that "courthouse gang" was never enough for Rose. His criticism filtered back to me through the guys at the farm, who told me Rose was of the opinion that I was "selling out."

This bothered me immensely, and when it came up in my conversations with Rose I defended myself to him by itemizing how many cops I'd sued, how many lawyers and judges I'd angered, how many people I'd represented for nothing. But somehow my loyalty and integrity were always in question. Verbal arguments or assurances were useless. With Rose, only action had substance, and somehow my actions did not impress him. He was convinced that I conducted myself as I did, not out of selflessness or commitment to Truth, but to satisfy my own egotistical ends, and that I was driven by a variety of unsavory motives and insincerities I had successfully hidden from myself. One night when I tried to press him for details about why I aroused his suspicions, he just waved me off.

"Circumstances provide each man with an opportunity to express his being," was all he would say.

At work the next day his words kept going through my head. I absently looked through the stack of files on my desk, each one, presumably, an opportunity for me to "express my being." As I evaluated each case in this light, I also struggled with the realization that I had already been expressing my being all along. The problem was that Rose and I saw that being in entirely different ways.

I had to admit that I had lofty ambitions and dreams of success. To think that these inner drives would not show themselves in my actions was a bit naive. I wanted to be a good lawyer--no, I wanted to be a great lawyer. I wanted to be a lawyer other lawyers would point to in admiration. I also believed that the best lawyers had the biggest egos. Their belief in their own infallibility drove them towards perfection in their cases, and juries allowed themselves to be led along by an attorney's confidence and flair. I knew that when I became deflated after losing a case or receiving some particularly pointed confrontation from Rose, I had a hard time getting fired up for the next battle. Working with both dynamism and egoless-ness was a balancing act I was not very good at, and I wondered at times whether I truly wanted to learn it at all. Perhaps this is what Rose wondered about me, too.

As it happens, two of the files on my desk that morning ended up being cases that not only offered me opportunities to express my being, but were also major turning points in my career. One case concerned an inmate on a hunger strike who had gone to court to prevent the warden from force-feeding him. The other was a grisly Christmas-eve murder at a local fleabag hotel.

As these cases developed I discussed them with Rose, as I did with most of my cases. In addition to enjoying the attention, I'd come to rely on his opinion in legal matters, even though he never seemed concerned with the laws involved.

In the hunger strike case, for instance, he said I should only be interested in the man's motivation. The inmate said he was protesting prison conditions. It made no difference to Rose that he was in jail for a brutal murder committed during a bungled kidnapping. It was of no concern to Rose whether prison conditions really were bad or not. For him there was only one criteria. If he was truly ready to die for a selfless cause, Rose said, then this inmate was a man of character and deserved my support.

In the murder case Rose was less specific at first. After I'd described a long list of almost indisputable evidence against my client Rose simply said he had a "hunch" the man wasn't guilty.

The press picked up the story about the inmate at the penitentiary. "Hunger Strike to the Death" was the page-one headline. On the day the judge was scheduled to hand down his decision, the courtroom was packed with reporters. Microphones from TV and radio stations I'd never heard of were shoved in my face. A reporter from the Pittsburgh paper was there, and all thoughts of ego-control and Rose's philosophy went out the window as I basked in the fantasy of my hometown friends and law school classmates--who snickered when I moved to West Virginia--now reading about me over their morning coffee.

That evening as the dinnertime chaos swirled around me in Rose’s kitchen, I excitedly awaited the evening news. When the time finally arrived, I shouted for everyone to quiet down. Rose looked at me and shook his head. The lead story was about the hunger strike at the prison. As I'd hoped, a film clip came on, showing the starving penitentiary inmate weakly shuffling into court to demand his right to die, and at his side, his concerned and somber attorney--David Gold, Esq. I experienced a thrill seeing myself on TV again, but was not too pleased with the way I looked on camera. The angle accented my large nose. The lights glinted off my glasses and made my eyebrows appear bushy.

"Boy, that inmate must be hard up for an attorney," Rose said. "He's got Groucho Marx for his lawyer." It was too perfect. The kitchen crowd fell out of their seats laughing as I smiled and nodded my head. At the end of the film clip the station cut to a laxative commercial. Rose used the break to turn to me.

"You know, I've been seeing a lot of you on television, lately," he said. "You remind me of a trained seal. They live for an audience. As long as somebody's watching they just keep performing, until finally they drop dead from the strain."

Outside the confines of Rose's kitchen, however, I began to be treated by colleagues and media with newfound respect. The judge had ruled that the warden's duty to keep order in the penitentiary overrode my client's right to starve himself to death. But since my client was in no immediate danger of starvation, the judge delayed enforcement of his order for three days to give me a chance to appeal his decision to the West Virginia Supreme Court.

During that time I got phone calls from reporters, attorneys, and inmates' rights organizations from all over the country and even the world. It began to look like the case could well end up in the United States Supreme Court. It was heady stuff, and despite Rose's constant reminders about my hair-trigger ego, I reveled in it. That's where it ended, though. A few days later my ticket to the Big Time succumbed to a bacon and egg breakfast pushed into his cell. The "trained seal" was left without a spotlight--temporarily.

By this time I had a partner in my practice, Lou Khourey, an attorney I met in Columbus during the Chautauqua tour. Lou was the monitor of the Columbus chapter of the Pyramid Zen Society, and Augie and I stayed at his house while we prepared the Columbus Chautauqua. Now, in addition to being my partner, Lou had also moved into Rose's house. Though only two years older than me, Lou was a generation ahead in maturity and dependability, and provided a much needed balance to my impulsive, high-strung temperament. Our first big case together was what became known in the newspapers as the "Christmas Murder."

The victim was a seventy-three year-old woman who worked as the desk clerk in a cheap hotel. Her body was discovered in the early morning hours of Christmas eve laying in a pool of blood in the manual elevator she operated for the patrons. She had been stabbed over forty times and the cash register was empty. Our client was Charlie Gordon, a black, middle-aged ex-con who'd drifted into town a few weeks earlier and had been staying at the hotel.

When the police arrived they sealed off the hotel and began a room-to-room search. Charlie, an alcoholic, was sleeping off a vodka binge, but was finally roused by the officers' loud knocking. He opened the door, then sat back heavily on his bed and watched in a daze as police filled his room. Based on a pair of blood stained shoes they saw in a corner, the police obtained a search warrant. Charlie's belongings were seized and sent to the FBI for testing. The results added to a long list of evidence pointing to Charlie as the murderer.

The fresh blood on his shoes was positively that of the victim, as were the gray hairs found on Charlie's coat. Wool fibers found on Charlie's hat matched those of the victim's sweater. And fifty dollars--in the same combination of coins and bills as the fifty dollars that was placed in the hotel register at the beginning of each shift--was found on Charlie's nightstand.

The deeper we got into the case, the worse the evidence looked. The friends Charlie had been drinking with on the night of the murder were certain that they drank until their money ran out, and nobody could explain how Charlie might have gotten the fifty dollars found in his room. Our own blood expert not only confirmed that it was the victim's blood on Charlie's shoes, but added that the "splatter pattern" indicated that the blood fell from above, destroying our theory that Charlie may have drunkenly stumbled upon the body.

Charlie himself was no help. He said he'd been drunk for five days before it happened and that he recalled almost nothing about that night--although he was sure he didn't kill the hotel clerk. Rose, who inquired about the case every evening, offered to hypnotize Charlie to see if he could get him to remember more about the night of the murder. From the beginning, Rose was convinced of Charlie's innocence, and no amount of evidence swayed him.

"The guy could have been set up," Rose replied one evening, after I carefully explained again how Charlie's blood-soaked shoes unquestionably placed him at the murder scene. "That hotel is a nest of thieves and degenerates. I knew a guy who stayed there once and he said the whores kept him awake all night knocking on the door. Your client would be a perfect pigeon. He's probably prison-simple from all those years behind bars, and he's got no friends or family to go to bat for him. I saw his picture in the newspaper. He's the kind of drunk who might grab a purse if he got a chance, but he's not violent. He reminds me of a dog I once had at the farm."

No matter how damning the facts, a trial lawyer has to believe that his case can be won. First he envisions a scenario he can argue to the jury with a straight face. Then he works madly to develop evidence to support that position, until the momentum of his own effort convinces him that the case really isn't as bad as it looks. This self-hypnotism keeps the attorney moving and motivated for awhile, but inevitably there comes a point when the bubble bursts, the hard truth sinks in, and he knows he's stuck with a loser.

Lou and I bumped up against that point of truth, that realization of hopelessness, early in the Gordon case, but we could never quite surrender to it because of Rose's oft-stated opinion that Charlie was not the murderer. Eventually, we came around to the beginning again and Rose's conviction became our conviction. In the face of overwhelming physical evidence that no lawyer in his right mind could ignore, we both nevertheless began to believe Charlie was innocent, and we were able to prepare our case with the energy and zeal of the righteous. As always, Rose constantly reminded us of the link between our efforts in the mundane world, and our spiritual destinies.

"You people have no idea how much power there is in spiritual effort," he said one night. "You've got too much ego as it is, but even so, you still don't appreciate what you could have going for you. When a person is willing to persevere for what's right--whether it's looking for Ultimate Truth, or keeping a man from getting railroaded--there's no limit to what he can do."

No matter how long and hard you've worked getting ready for a trial, invariably there are critical loose ends that can only be tied up at the last minute. I poured over police reports, Lou contacted forensic chemists, and our private investigator checked out every suspicious character who had been in the Rogers Hotel on the night of the murder. Most nights I stayed at the office, grabbing a couple of hours sleep on the couch. At dawn I would awake with a start, then get up and go for a run along the narrow ridges above Moundsville, trying to think of what we might have overlooked.

The night before the trial I went home to sleep in Benwood. I had barely seen Rose for a week and I looked forward to discussing the case with him one last time.

"So tomorrow's the big day, eh?" Rose said. "How does it look?"

"Not too good," I began, trying to prepare Rose for the worst. "They have all that physical evidence, and Charlie still can't explain where the money came from, or how the blood got on his shoes. The main thing we've got going for us is that the police quit working once they arrested Charlie, so there are still other suspects. We've also got a doctor who’ll say that Charlie wasn't physically able to do all the things the police said he'd have had to do if he killed that old lady."

Rose leaned back in his chair. "Well, it sounds like you've done just about all you can do. It's time to relax and let what's supposed to happen, happen."

I studied him to see if he was serious.

"It's kind of hard to relax when you've got a man's life in your hands. That's why we've been kicking over every rock." I intentionally borrowed one of his phrases to be sure he understood that I took this case as seriously as he did. But Rose was in a different mood.

"You never know what a man's destiny might be. If this guy's meant to spend the rest of his life in jail, nothing you can do is going to change that."

"But you said..."

"You have to act as if you can change things. Act as if your actions make a difference. That's the only way you can be sure you've played your part out to the fullest. But once you've given it a hundred percent, relax and let the gods work their magic."

The next morning I arrived at the courthouse feeling more confident than I had in weeks. In criminal cases, as in Rose's spiritual philosophy, the key word is "doubt." A defense lawyer isn't required to prove that his client is innocent. He need only cast enough of a shadow on the state's case to create a "reasonable doubt" in the minds of the jury. By constantly pointing out factors we hadn't considered, Rose kept Lou and me in a state of perpetual doubt. Now it was our turn to pass it on.

We hammered on the weaknesses of the prosecutor's case. If Charlie Gordon was the murderer, where was the murder weapon? An exhaustive police search of the hotel turned up nothing. What about all the other suspects the police had questioned, then ignored after they arrested Charlie? Isn't that where the murder weapon disappeared, with the real murderer who fled the scene? How could Charlie, so crippled that he needs a walker to get around the courtroom, have committed this brutal and physically demanding murder? By the prosecution's own account, Charlie would have had to run down to the lobby from the third floor--where the bloody elevator ride had ended--hop over the counter, rob the cash register, then run back up six flights to his room. Our medical expert said he was not physically capable of this.

This last point was the strongest. Whenever the details of the murder came up, different members of the jury would glance at Charlie, and the walker he had been using since his arrest. After the entire case was presented and the jury was being led away to consider their verdict, Charlie, who was standing, slipped from his walker and fell to the floor. Several jurors looked at him sympathetically.

While the jury deliberated, the week-long drama of the trial was put on hold and the opposing courtroom actors mingled on the set. Lou and the prosecutor discussed their golf games, Charlie joked with the deputy who guarded him, and we all waited.

Jury rooms are equipped with buzzers that ring back to the courtroom. One ring means they want to ask the judge a question. Two rings means they've reached a verdict. At eight o'clock that evening the buzzer rang twice. Files were gathered together, pop cans were hidden, ties were straightened and faces were adjusted to reflect our respective roles. The jury filed in.

My heart pounded as the verdict form passed from foreman to bailiff to clerk to judge and then back again to the clerk for reading. Charlie stood quietly beside me leaning against his walker, showing no more emotion than if he were waiting for a bus.

"We, the jury, find the defendant not guilty as charged."

Lou and I put our hands on Charlie's stooped back as he slumped into his seat in relief. We were surrounded by handshakes and congratulations. The handcuffs were removed. Charlie was a free man.

A couple of hours later Lou and I were sitting in our office, calling people who had helped, thanking them, accepting their compliments and wondering what we should do to celebrate. Neither of us drank, and yet clearly something was called for.

The phone rang and Lou answered it. It was Mister Rose. Lou laughed and talked for awhile then handed me the phone.

"I just wanted to congratulate you guys," he said. "I saw on the news that you got that poor guy off. Good work."

As we drove to Pittsburgh that night to celebrate with a late dinner at an expensive restaurant, Lou and I replayed the trial with a sense of awe and disbelief. "I can't believe it!" we kept saying to each other. "I can't believe it!" It was exhilarating.

A few days later, I received a call from the deputy who guarded Charlie during the trial. "Next time you're down by the jail, stop by, I have something to show you," he said, refusing to provide more details. I was curious, but it was almost a month later before I had the opportunity to visit the jail, and by that time I’d forgotten the call. As I passed by the control booth, however, that same deputy was on duty. He called me over.

"Come on downstairs," he said with a grin. "I've got something I need you to take off my hands."

I followed him down to the jail storage room. There, sitting among the guns and marijuana stalks and other pieces of tagged evidence, was Charlie Gordon's walker.

"We brought him back to the jail after the trial to get his things and he left this behind. He told us he wouldn't be needing it any more."

The deputy was clearly enjoying the expression on my face. I mumbled something to him as I took the walker, then rushed back to the office.

"What do you make of this?" I said, setting the walker down in front of Lou's desk. I repeated what the deputy had told me.

"Maybe the verdict healed him," Lou said with a smile.

"I'm serious. We worked like hell to get him off because we really thought he wasn't guilty. We convinced ourselves..."

"You mean, Rose convinced us."

"Whatever. We used our belief to convince the jury."

We sat in silence for a while. I noticed that Lou looked thoughtful, but not depressed or even disappointed.

"So what do you think?" I asked.

Lou still didn't reply for a minute or so. He is a very private person and it takes a while for his thoughts to find their way to the surface. When he finally spoke it was in slow, deliberate tones.

"It's like Rose said, our job was to extend ourselves to the fullest and then let whatever was supposed to happen, happen. And we did that. We got caught up in the case, and for the first time pushed past what we thought our limits were. We went beyond them and now we have new limits to shoot for. I was prepared to accept the verdict if we won, or if we lost. Or even if we won when we should have lost."

"But we did it all so a guilty man could go free."

"We still don't know who killed that old lady. We played out our parts, and left the rest up to God."

The clarity and conviction with which Lou expressed his thoughts was reassuring, but I needed to talk to Rose. I cleared a few things off my desk then headed home.

Rose had been working on a new book the last few months, a compilation of his lectures eventually published as The Direct-Mind Experience, and when I got home that night he was listening to tapes of some of his talks. It was late in the evening before I got the chance to tell him about Charlie's walker.

"Yeah?" he said, almost absently, squinting at a small clock on a shelf at the other end of the room. "It doesn't really matter. I didn't like the way the cops were trying to railroad him anyway."

Then he got up, switched on the eleven o'clock news, and left me to my thoughts. That was the last we discussed it.

I didn't have much time to ponder the lessons, if any, of the Gordon case. "Success breeds success," Rose often said, and Charlie's acquittal had definitely taken our practice up a notch. More and better cases walked through the door. The local bar grudgingly accepted that we were in it for the long haul and began to leave us alone. And most surprisingly, the judges started appointing us to high profile cases, which kept us in the public eye.

I was, as usual, easily disposed to getting an inflated ego, to believing that "I" was responsible for our increasing success. Rose, as usual, did his best to control the swelling.

"I'm a firm believer in fattening up the head before you chop it off," he remarked one night as I stared overly-long at my picture in the evening paper, "but it's getting so we're not going to have an ax at the farm big enough to handle the job."

Lou and I moved into a new suite of offices with two secretaries, a well-stocked library, and separate bathrooms for men and women. We began to resemble successful lawyers, and the temptation was there to begin to act like them, too.

As for Rose, I doubted if anything could ever tempt him. His immunity to enticements wasn't so much a matter of will power as indifference. Watching him, I realized that his detachment was a major factor in his remarkable intuition, which was in turn the key to much of his power.

"Intuition won't develop as long as you're obsessed with something," he told me once.

Mister Rose desired nothing so he perceived what was really there, not what he wanted to see. And often, as in the Charlie Gordon case, he seemed to see beyond what was there, as well--beyond the "small-t" truths he so ardently urged us to value in our daily affairs, and into the great matrix of indifference from which all creation is formed.

14

УСПЕХ

Жизнь с Роузом ежеминутно представляла нам неизменный пример человека, идущего по жизни без компромиссов. Тривиальные события, на которые большинство людей не обратили бы внимания, подвигали Роуза на длительные протестные кампании. Он бойкотировал Пепси, потому что она получила монополию в школах округа, благодаря – как он был уверен – взятке. Он перестал вести свои дела через местный банк, потому что кассир попытался взять с него доллар за обналичивание чека. Когда из-за неверного почтового кода вернули заказ на книгу, он поднял такой переполох, что в итоге получил персональное извинение из Вашингтона от министра почты.

Не все его протесты заключались в бойкотах или написании писем. Если кто-то Роуза оскорблял или грубил ему, то получал проблемы. «Тебе не следует нарываться на драку,» – сказал он как-то, – «но если кто-то пытается смешать тебя с говном, ты ставишь этому границы любыми необходимыми средствами.»

Одним вечером после ужина я начал рассказ о клиенте, бывшем у меня днем. Когда я упомянул его имя, Роуз поднял брови, узнав его.

«Кондуктор на дороге Балтимор – Огайо?»

«Да. Вы его знаете?»

«Немного. Как-то пытался засунуть его в пылающую печку.»

Надо ли говорить, что о моем рассказе тут же забыли и все глаза устремились на Роуза в ожидании подробностей.

«Этот парень из тех, кто помешан на сексе. Для них он единственная цель в жизни и каждая минута, когда они не совокупляются, – потерянное время. Рядом с ними трудно находиться, поскольку они думают, что для окружающих не ничего интересней, как слушать гнойные подробности их жалких жизней.

И вот как-то я заправлялся на станции, что была там, где четырехполоска пересекает Маршалл-стрит. Там в мастерской собралась компания трепачей и этот кондуктор там же всё травил и травил про секс – обо всех женщинах, что он имел, и всех способах, которыми имел.

Там было полно старшеклассников и он их так захватил, что я сказал ребятам: «Эй, расслабьтесь. Не следует быть столь одержимыми погоней за женщинами. Число сексуальных контактов в вашей жизни было предрешено еще до вашего рождения.»

Ну, тут этому дегенерату, похоже, не понравилось, что я перехватил аудиторию. Он говорит: “Что за глупости, Роуз? Может, ты педик?”

Я не стал тратить слов, а просто бросился на него и заставил сделать кульбит. Буквально. Он обеими подошвами проехал по потолку.»

Мы засмеялись, но Роуз продолжал весьма сухо.

«Была зима, и там была дровяная печка в углу. Я покрепче обхватил этого парня и попробовал засунуть его голову в печь, но не смог решить, как это сделать, не опалив рук, так что в конце-концов выпустил его.»

В моей жизни было бы гораздо меньше напряжения, если бы я просто счел Роуза параноиком или чрезмерно агрессивным. Но, чем дольше я жил с ним, тем больше я понимал, что никогда не не поддаваясь запугиванию в любых формах, Роуз удерживал полный контроль над собой и своей жизнью. И поскольку он всегда был готов бороться и, если необходимо, то и умереть, защищая свои принципы, множество потенциальных стычек было предотвращено по той простой причине, что большинство людей предпочитало с ним не связываться.

Воинственная установка Роуза находилась в видимом контрасте с тем его указанием, что эго является единственным препятствием духовному прогрессу. С одной стороны, он призывал нас к стойкости, быть мужчинами. С другой же, – отбросить наши задиристые эго и очнуться к реальности. Не принимать надругательств ни от кого и быть скромным служителем для всех. Это была та кромка лезвия, по которой мне было весьма трудно идти или даже видеть ее.

На выходные я часто выезжал на ферму, помочь по хозяйству. Обыкновенно я останавливался в главном доме, но иногда спал и в чьем-то домике. Роуз позволял желающим членам группы арендовать куски его земли и строить собственные домики для медитаций. Их, разбросанных по роще, имелось около дюжины.

Это позволялось не каждому желающему. Чтобы гарантировать гармоничное сосуществование, требовалось единодушное согласие всех остальных владельцев участков. Впрочем, если ты не был в натянутых отношениях с Роузом, одобрение как правило давалось. Также от тебя требовалось признать кучу установлений. Запрещаются визиты не членов группы и им не следует даже знать о твоём домике. Налоги на ферму распределяются соответственно ценности твоей постройки. И если ты окажешься слишком большой проблемой для окружающих, тебя вышвырнут с фермы вне зависимости от того, построил ты что-то или нет.

В конце-концов я достаточно утвердился в мысли запросить место под собственный домик, и был достаточно уверен в том, что мой запрос будет удовлетворен. Выбранное мной место находилось в полумиле от дома – довольно близко для доступности и достаточно далеко для уединенности. Неподалеку от него проходила старая лесозаготовочная дорога, так что строительные материалы можно было подвезти без особых трудностей. И, что самое лучшее, – склон отлого сходил к ручейку, журчанье которого слышалось почти круглый год. Я был очень доволен моим выбором.

Когда настало время строить, Роуз посоветовал мне нанять Чака, одного из жителей фермы. Я с готовностью согласился. Чак был старательным мастером, державшим магазин школьных принадлежностей. Строительство потребовало времени, но, когда было завершено, у меня был лучший домик в окрестности. Я стал проводить на ферме больше времени. Изредка я брал недельный отпуск, чтобы побыть в уединении в своём домике. Позже я довел моё обыкновение до более длительных уединений – две, три, а потом и четыре недели в одиночестве.

Роуз всегда рекомендовал короткие периоды уединений каждому серьёзно настроенному на духовную работу. Будучи молодым человеком он купил «старую» ферму исключительно для своих медитационных ритритов. И о времени, которое он там провел – в чтении, медитациях и постах, – он вспоминал как об одном из самых счастливых и духовно наиболее продуктивных в его жизни.

Однако, он предостерегал от чрезмерного одиночества. По его мнению одно или два 30-дневных уединения в год были в самый раз. Он был уверен, что максимальный духовный прогресс достигается в сочетании безмолвной интроспекции и мирской жизни.

В моей мирской жизни – адвокатской практике – казалось, кто-то постоянно пытается толкнуть меня и с этим ничего нельзя было поделать, кроме как толкаться в ответ и надеяться, что я как минимум устою на ногах. У меня было несколько побед и множество поражений. Но не зависимо от того, насколько хорошо или плохо обстояли мои дела, Роуз непрерывно настаивал на усилии ради усилия.

«Человек должен продолжать работать без заботы о результате,» – сказал он. – «Ты работаешь, поскольку безделье – бесполезно.»

Вся жизнь Роуза была олицетворением этой философии. Я тоже старался так жить, но никогда не был уверен ни в моих мотивах, ни в моих условных успехах. Будучи своего рода законником, Роуз одобрял то, что мои отношения с судьями и другими адвокатами почти всегда являлись противоборством.

По мере того, как моя практика росла, я, казалось, неизменно вёл дела, которые решались с помощью то ли дружеских связей, то ли политического влияния, то ли открытой коррупции, но в отличие от моих коллег я не мог просто махнуть на это рукой со словами «так устроен мир» и беспечно идти своим путем. Я произносил речи, обвинял, предъявлял и встречал иски. Я начинал и в самом деле верить, что стану каким-то белым рыцарем, сражающимся на стороне Истины и Правосудия. Понятно, что представление себя в таком образе в зале суда еще больше отдаляло меня от остального правового сообщества. А вместе с тем я тосковал по хлопку по плечу время от времени и по некоторому профессиональному товарищескому духу, разделяемому с другими адвокатами. Роуз об этом и слышать ничего не хотел.

«Эти люди – змеи,» – напомнил он мне как-то вечером, когда я рассказал о редком случае сотрудничества с другим адвокатом.

«Я только обращаюсь с ним как с другом,» – сказал я. – «Вы ведь часто говорите, что “нет религии возвышенней, чем дружба”65

Он наставил на меня палец и стал покачивать им в такт своим словам. «Подлинная дружба требует истинного взаимопонимания,» – сказал он. – «Иначе, это просто видимость дружбы – удобный союз людей, согласившихся извинять слабости друг друга. Единственное, что у тебя общего с судейской шайкой, это то, что вы все пытаетесь обобрать один труп.»

Дистанция к «судейской шайке», которую я старался удерживать, для Роуза никогда не была достаточной. Его критика доходила до меня через ребят на ферме, передававших, что Роуз считает, что я «продаюсь».

Это чрезвычайно меня беспокоило и, когда это всплывало в моих разговорах с Роузом, я оборонялся, перечисляя, против скольких копов я возбудил дело, скольких адвокатов и судей разозлил, скольких людей представлял бесплатно. И все равно мои верность и неподкупность всегда оставались под вопросом. Словесные доводы или уверения были бесполезны. Для Роуза существенным были только действия, и мои действия его почему-то не впечатляли. Он был убежден, что мои поступки, как они были, проистекали не из бескорыстия или приверженности Истине, а из моих эгоистических интенций, что я управлялся множеством дрянных мотивов и притворств, которые успешно прятал сам от себя. Как-то вечером, когда я попытался добиться от него подробностей, отчего я вызываю у него такие подозрения, он просто резко махнул на меня рукой.

«Обстоятельства предоставляют каждому мужчине возможность выразить свою сущность,» – вот и все, что он сказал.

Его слова крутились у меня в голове на работе весь следующий день. Я потерянно глядел на груду папок на своем столе, каждая из которых предположительно таила для меня возможность «выразить свою сущность». И пока я оценивал с этой точки зрения каждое дело, мне приходилось бороться с представлением, что я только и делаю, что выражаю свою сущность. Проблема была в том, что Роуз и я видели эту самую сущность по-разному.

Должен признать, что я питал чрезмерные амбиции и мечты об успехе. Полагать, что эти внутренние пружины не проявлялись в моих действиях, было бы несколько наивно. Я хотел быть хорошим адвокатом, – нет, великим адвокатом. Я хотел быть таким адвокатом, на которого указывали бы с восхищением другие адвокаты. Также я был уверен, что наилучшие адвокаты обладают наибольшим эго. Их вера в собственную непогрешимость вела их к совершенству в делах и присяжные отдавали себя во власть их уверенности и чутья. Я знаю, что, когда я поникал после проигрыша дела или после особенно острой конфронтации от Роуза, мне бывало трудно воспрять для новой битвы. Движение одновременно и с динамизмом, и с бескорыстием – было тем равновесным действием, которое мне не слишком удавалось, и порой я задавался вопросом, действительно ли я хочу его освоить. Должно быть, этим вопросом задавался и Роуз.

Так уж случилось, что два дела из лежавших на моем столе в то утро оказались не только возможностями выразить мою сущность, но и главными поворотными пунктами моей карьеры. Одно дело шло о заключенном, объявившем голодовку и подавшим в суд, чтобы предотвратить свое принудительное кормление надзирателями. Другое было о страшном убийстве в местной ночлежке в сочельник.

По мере развития этих дел, я обсуждал их с Роузом, как поступал и с большинством дел. Помимо удовольствия, которое я получал от его внимания, я стал прислушиваться к его мнению в правовых вопросах, несмотря на то, что его, кажется, никогда не заботила юридическая сторона дел.

В деле о голодовке, например, он сказал, что мне следует руководствоваться только мотивацией мужчины. Заключенный говорил, что протестует против условий в тюрьме. Для Роуза не имело значения, что он сидел за решеткой за жестокое убийство, совершенное во время неудачного киднеппинга. Роуза не интересовало, действительно ли условия в тюрьме плохи. Для него был только один критерий. Если он на самом деле готов умереть по бескорыстной причине, – сказал Роуз, – то этот заключенный был волевым человеком и заслуживал моей поддержки.

В случае убийства Роуз был поначалу не столь конкретен. После того, как я перечислил длинный список почти неоспоримых улик против моего клиента, Роуз просто сказал, что по его «наитию», этот человек невиновен.

Пресса подхватила историю о заключенном в тюрьме. «Голодовка до смерти» – таков был заголовок на первой странице. В день, когда судья должен был вынести решение, зал суда был набит репортерами. Микрофоны от теле- и радиостанций, о которых я никогда не слышал, лезли мне в лицо. Был репортер и из питсбургской газеты, и все мысли о контроле эго и о роузовой философии улетучились из моей головы, пока я упивался, представляя, как теперь мои городские друзья и университетские однокашники, похихикивавшие, когда я переехал в Западную Вирджинию, станут читать обо мне за утренним кофе.

В тот вечер, пока вокруг меня на кухне кипела неразбериха готовки ужина, я возбужденно ждал вечерних новостей. Когда время, наконец, подошло, я крикнул, чтобы все затихли. Роуз взглянул на меня и покачал головой. Первый сюжет был о голодовке в тюрьме. Как я и надеялся, прокрутили видеозапись, на которой истощенный заключённый едва бредёт в суд, отстаивать своё право умереть, а рядом с ним – его озабоченный и мрачный адвокат, господин Дэвид Голд. Я испытал щекотание нервов, снова видя себя на экране, но не слишком был доволен, как выглядел на камере. Угол съёмки акцентировал мой большой нос. Лампы отсвечивали от моих очков, отчего брови казались кустистыми.

«Эге, у этого заключённого, должно быть, нет денег на адвоката,» – сказал Роуз. – «За адвоката он взял Гручо Маркса66.» Это было крайне метко. Кухонная братия покатилась со своих стульев от хохота, пока я улыбался и кивал. Перед концом репортажа передача прервалась на рекламу слабительного. Роуз воспользовался перерывом, чтобы обратиться ко мне.

«Знаешь, в последнее время я дофига вижу тебя в телевизоре,» – сказал он. – «Ты напоминаешь мне дрессированного тюленя. Они живут для публики. Пока на них хоть кто-то смотрит, они продолжают представление и в конце-концов падают замертво от переутомления.»

За пределами роузовой кухни, однако, коллеги и медиа стали обращаться со мной с новообретенным уважением. Судья постановил, что задача надзирателей поддерживать порядок в тюрьме превозмогает право моего клиента уморить себя до смерти. Но поскольку мой клиент ещё не находился в непосредственной опасности от истощения, судья отложил введение приговора в силу на три дня, чтобы дать мне шанс обжаловать его решение в верховном суде Западной Вирджинии.

В течение этого времени мне звонили репортёры, адвокаты, организации по правам заключенных со всей страны и даже мира. Шло к тому, что дело вполне могло закончиться и в верховном суде Штатов. Это была пьянящая перспектива и, несмотря на постоянные напоминания Роуза о моём легковозбуждаемом эго, я смаковал её. Вот тут-то всё и кончилось. Через несколько дней мой билет в Большой Успех был аннулирован беконом с яичницей, подсунутым в камеру. «Дрессированный тюлень» остался без огней рампы – пока что.

К этому времени у меня был партнер по практике, Лу Хорей, адвокат, с которым я познакомился в Колумбусе во времена шатокуа. Лу был старостой колумбусовского отделения дзен-сообщества Пирамида и мы с Оги останавливались у него в доме, пока готовили шатокуа в Колумбусе. Теперь, в добавление к тому, что он был моим партнером, Лу тоже переехал в дом к Роузу. Несмотря на то, что он был всего на два года старше, Лу был на поколение впереди меня по зрелости и надежности и составлял столь необходимый противовес моему импульсивному, легко возбудимому темпераменту. Нашим первым большим совместным делом было то, которое газеты назвали «Рождественским убийством».

Жертвой была семидесятитрехлетняя администраторша в дешевой гостинице. В канун рождества ее тело обнаружили ранним утром, лежащим в луже крови в лифте с ручным управлением, на котором она перевозила постоянных клиентов. На ней было больше сорока колотых ран, касса опустошена. Нашим клиентом был Чарли Гордон, негр средних лет с судимостью, который появился в городе несколькими неделями ранее и жил в этой гостинице.

Когда прибыла полиция, все выходы перекрыли и приступили к обыску комната за комнатой. Чарли, алкоголик, спал после водочного возлияния, но в конце-концов громкий стук офицера поднял его. Он открыл дверь, затем тяжело уселся на постель и ошеломленно смотрел, как номер заполняется полицейскими. Основываясь на паре испачканных в крови ботинок, обнаруженных в углу, полиция получила ордер на обыск. Пожитки Чарли были изъяты и посланы в ФБР на анализ. Его результат пополнил длинный перечень улик в пользу того, что убийца – Чарли.

Свежая кровь на его ботинках оказалась принадлежавшей жертве, как и седые волосы, найденные на его пальто. Шерстяные волокна, обнаруженные на его шляпе, были такие же как свитере жертвы. И пятьдесят долларов – в том же составе монет и банкнот, как и пятьдесят долларов, которые клались в кассу перед каждой сменой – были найдены у Чарли на тумбочке.

Чем глубже мы вникали в дело, тем хуже выглядели улики. Приятели Чарли, с которыми он пил в ночь убийства, утверждали, что они пили, пока не вышли деньги, и никто не мог объяснить, откуда Чарли мог раздобыть пятьдесят долларов, найденные в его номере. Наш собственный эксперт не просто подтвердил, что на ботинках Чарли кровь жертвы, но и добавил, что «характер брызг» указывал на то, что кровь падала сверху, разрушив нашу теорию, что спьяну Чарли мог споткнуться о тело.

Сам Чарли никак не мог помочь. Он сказал, что пил уже пять дней до того, как это произошло и он почти ничего не помнит об этой ночи – хотя и был уверен, что не убивал администраторшу. Роуз, который каждый вечер расспрашивал об этом деле, предложил загипнотизировать Чарли, чтобы выяснить, не вспомнит ли он хоть что-нибудь о ночи убийства. С самого начала Роуз был убежден в невиновности Чарли и никакое количество улик не могло его поколебать.

«Парня могли подставить,» – заметил Роуз как-то вечером, после того я подробно объяснил опять, каким образом промокшие в крови ботинки Чарли бесспорно вводили его в сцену убийства. «Эта гостиница – гнездо воров и выродков. Я знал человека, который там однажды останавливался, так он сказал, что шлюхи всю ночь стучались в номер, не давая заснуть. Твой клиент был бы идеальным болванчиком. Он скорее всего бедняк после всех этих лет за решеткой и у него нет ни друзей, ни семьи, чтобы вступиться за него. Я видел его фотографию в газете. Он тот тип пьяницы, который может при случае стащить кошелек, но он не насильствен. Он напоминает мне собаку, жившую у меня на ферме когда-то.»

Не имеет значения, насколько факты изобличающи, адвокат должен быть уверен, что дело можно выиграть. Сначала он представляет сценарий, в котором ему-таки удается убедить присяжных. Затем он напряженно трудится, разрабатывая доказательства в поддержку своей позиции, пока энергия собственных усилий не убеждает его в том, что дело и впрямь не столь уж безнадежно, каким видится. Этот самогипноз какое-то время позволяет адвокату продвигаться и питать уверенность, однако неизбежно наступает момент, когда пузырь лопается, обнажается жестокая правда, и он понимает, что дело дрянь.

В деле Гордона мы с Лу рано дошли до этой точки правды, до осознания безнадежности, но мы всё никак не могли сдаться по причине часто высказываемого мнения Роуза, что Чарли не убийца. В итоге мы снова вернулись к началу и убежденность Роуза стала нашей убежденностью. Перед лицом избыточных физических улик, которые ни один адвокат в здравом уме не мог бы игнорировать, мы оба, тем не менее, начали верить в невиновность Чарли, и оказались в состоянии подготовить защиту с энергией и энтузиазмом правой стороны. Как всегда Роуз постоянно напоминал нам о связи между нашими усилиями в земном мире и нашими духовными судьбами.

«Вы, ребята, понятия не имеете, как много власти в духовном усилии,» – сказал он как-то вечером. – «Вам до смерти надоело эго, как оно есть, но даже так, вы всё равно не цените того, что можете для себя сделать. Когда человек настроен настойчиво добиваться того, что правильно, – будь то поиск Конечной Истины или спасение человека от незаслуженной тюрьмы, – нет границ тому, что он может сделать.»

Не имеет значения, как долго и тяжело ты работал, готовясь к заседанию: неизбежно остаются щели, которые приходится конопатить в последнюю минуту. Я изучил полицейские отчеты, Лу связался с судебными химиками и наш частный сыщик проверил каждого подозрительного субъекта, который находился в «Роджерс-отеле» в ночь убийства. Большинство ночей я оставался в офисе, довольствуясь парой часов сна на кушетке. Я просыпался на рассвете как от толчка, вставал и выходил на пробежку по узким хребтам вокруг Маундсвиля, пытаясь сообразить, что же мы еще могли упустить.

Вечером перед судом я отправился спать домой в Бенвуд. Уже неделю я едва виделся с Роузом и ждал обсудить с ним дело в последний раз.

«Что, завтра серьезный день?» – сказал Роуз. – «Как оно?»

«Не слишком,» – начал я, стараясь подготовить Роуза к худшему. – «Имеются все эти физические улики, а Чарли так и не может объяснить, откуда взялись деньги и откуда кровь на его ботинках. Главное, что работает на нас, это то, что полиция свернула работу, как только арестовала Чарли, так что есть еще и другие подозреваемые. Также мы нашли врача, который скажет, что Чарли физически не был способен проделать всё то, что полиция утверждает, он проделал, если он убил старую леди.»

Роуз откинулся на спинку кресла. – «Ну, выглядит так, что вы сделали всё, что могли. Теперь время расслабиться и предоставить случиться тому, что задумано.»

Я уставился на него, понять серьёзно ли это он.

«Это непросто – расслабиться, когда в твоих руках оказалась жизнь человека. Вот почему мы заглянули под каждый камешек,» – я нарочно позаимствовал одну из его фраз, чтобы он понял, что я отнесся к этому делу так же серьёзно, как и он. Но Роуз был настроен по-другому.

«Ты никогда не знаешь, какая у человека окажется судьба. Если этому парню предопределено провести остаток жизни за решёткой, то, что бы ты ни сделал, этого не изменить.»

«Но вы говорили...»

«Ты должен действовать так, как если ты можешь изменять вещи. Действовать, будто твои действия что-то значат. Это единственный способ, которым ты можешь быть уверен, что играешь свою роль на полную. Но как только ты сделал всё на сто процентов, расслабься и предоставь богам творить их магию.»

На следующее утро я прибыл к зданию суда чувствуя больше уверенности, нежели за все предшествовавшие недели. В уголовных делах, как и в духовной философии Роуза, ключевое слово – «сомнение». От адвоката защиты не требуется доказывать, что его клиент невиновен. Ему нужно только бросить достаточную тень на обвинение штата, чтобы зародить «резонное сомнение» в умах присяжных. Постоянно указывая на моменты, которые мы не рассмотрели, Роуз держал нас с Лу в состоянии непрерывного сомнения. Теперь была наша очередь сделать то же самое.

Мы упирали на слабости обвинительного акта. Если Чарли Гордон – убийца, то где орудие убийства? Тщательный обыск гостиницы полицией ничего не выявил. А как быть со всеми другими подозреваемыми, которых полиция допросила, а затем сбросила со счетов после ареста Чарли? Не потому ли нет орудия убийства, что его забрал реальный убийца, ускользнувший со сцены? Как мог Чарли, столь увечный, что ему требовался ходунок, чтобы добраться до залы суда, совершить это зверское и требовавшее здоровья убийство? По собственному мнению обвинителя Чарли должен был сбежать в вестибюль с третьего этажа – где кончился кровавый путь лифта – заскочить к стойке, обокрасть кассу и вернуться обратно через шесть пролетов в свою комнату. Наш медицинский эксперт сказал, что он физически не был способен на это.

Этот последний пункт был наисильнейшим. Всякий раз, когда всплывали подробности убийства, разные члены жюри поглядывали на Чарли и на ходунок, которым он пользовался с момента ареста. Когда всё дело было представлено и присяжные выходили для обсуждения вердикта, стоявший Чарли сполз с ходунка и рухнул на пол. Несколько присяжных сочувственно взглянули на него.

Пока жюри размышляло, длившаяся неделю судебная драма зависла в режиме ожидания и противоборствующие действующие лица собрались в кружок. Лу и обвинитель обсуждали свои игры в гольф, Чарли перешучивался с приставом, охранявшим его, и все ждали.

Помещения для жюри оборудываются звонками, дающими сигнал в зал заседания. Один звонок означает, что судье хотят задать вопрос. Два – что вердикт вынесен. К восьми часам вечера раздался двойной звонок. Папки были собраны вместе, жестянки с колой спрятаны, галстуки поправлены и лица приняли выражения сообразно нашим ролям. Вошло жюри.

Сердце моё колотилось, пока документ с вердиктом переходил по цепочке от старшины присяжных к судебному приставу, к секретарю, к судье, а затем опять к секретарю для оглашения. Чарли стоял молча рядом со мной, опираясь о ходунок и не проявляя никаких эмоций, словно ждал автобуса.

«Мы, присяжные, определили, что подсудимый невиновнен.»

Мы с Лу положили руки на сутулую спину Чарли, когда он упал на стул в облегчении. Мы были окружены рукопожатиями и поздравлениями. Сняли наручники. Чарли был свободен.

Парой часов позже мы с Лу сидели в нашем офисе, обзванивали людей, которые нам помогли, благодаря их и принимая их похвалы, и раздумывали, как бы нам отпраздновать. Никто из нас не пил и всё же, очевидно, что-то требовалось.

Зазвонил телефон и Лу ответил. Это был мистер Роуз. Лу смеялся и говорил какое-то время, а потом передал мне трубку.

«Я только хочу вас поздравить, ребята,» – сказал Роуз. – «Я видел по новостям, что вы высвободили бедного парня. Хорошая работа.»

Пока мы ехали в Питсбург той ночью, чтобы отметить победу поздним ужином в дорогом ресторане, мы воспроизвели суд со смешанным чувством благоговения и неверия. «Невозможно поверить!» – повторяли мы один другому. «Невозможно поверить!» – это пьянило.

Несколькими днями позже мне позвонил пристав, который охранял Чарли во время суда. «Как будете в следующий раз в тюрьме, загляните, у меня есть кое-что для вас,» – сказал он, отказавшись сообщить подробности. Я был заинтригован, но прошел почти месяц, когда у меня оказался случай приехать в тюрьму, и к тому времени я забыл об этом. Однако, когда я проходил пропускной пункт, на дежурстве был как раз тот самый охранник. Он окликнул меня.

«Идемте вниз,» – сказал он с усмешкой. – «Ко мне попало кое-что, что я хочу, чтобы вы забрали.»

Я последовал за ним вниз в тюремное хранилище. Там среди пистолетов, стеблей марихуаны и прочих снабженных бирками вещественных доказательств, возвышался ходунок Чарли.

«После суда мы привезли его обратно в тюрьму, чтобы он забрал свои вещи, и он бросил его здесь. Сказал, он больше ему не нужен.»

Охранник откровенно наслаждался выражением моего лица. Что-то бормоча, я забрал ходунок и бросился в офис.

«Что скажешь об этом?» – сказал я, ставя ходунок перед столом Лу. Я повторил сказанное охранником.

«Возможно, оправдание излечило его,» – сказал Лу с улыбкой.

«Я серьёзно. Мы работали как черти, чтобы выпутать его, потому что мы действительно думали, что он не виновен. Мы убедили себя...»

«Ты хочешь сказать, Роуз убедил нас.»

«Всё равно. Мы употребили нашу уверенность, чтобы убедить присяжных.»

Мы посидели какое-то время молча. Я заметил, что Лу выглядел задумчивым, но ни подавленным, ни даже разочарованным.

«Так что ты думаешь?» – спросил я.

С минуту Лу не отвечал. Он весьма самоуглубленный человек и его мыслям требуется время достичь поверхности. Когда он наконец заговорил, его слова текли медленно и осмотрительно.

«Как сказал Роуз, нашей задачей было выложиться по полной, а потом позволить случиться тому, чему предстоит случиться. И мы это сделали. Мы полностью отдались делу и впервые отбросили всё то, что, как мы думали, ограничивает нас. Мы вышли за границы и теперь у нас новые пределы для штурма. Я был готов принять вердикт и в случае победы, и в случае поражения. Или даже – в случае победы, когда нам следовало бы проиграть.»

«Но мы сделали так, что виновный оказался на свободе.»

«Мы всё ещё не знаем, кто убил старую леди. Мы сыграли наши роли, а остальное предоставили Богу.»

Ясность и убежденность, с которыми Лу выражал свои мысли, ободряли, но мне нужно было поговорить с Роузом. Я закончил дела и направился домой.

В последние несколько месяцев Роуз работал над новой книгой, компиляцией его лекций, в итоге изданных как «Непосредственный опыт ума»67, и когда я добрался в тот вечер домой, он прослушивал записи некоторых своих выступлений. Был поздний вечер, когда предоставился случай рассказать ему о ходунке Чарли.

«Да?» – сказал он почти рассеянно, поглядывая на часики на полке на дальней стене комнаты. – «На самом деле это не имеет значения. В любом случае, мне не нравился способ, которым копы пытались засадить его.»

Затем он поднялся и включил одинадцатичасовые новости, оставив меня наедине с моими мыслями. Больше мы об этом никогда не говорили.

У меня не выдалось много времени поразмышлять над уроками – если они были – дела Гордона. «Успех порождает успех,» – часто говорил Роуз и оправдание Чарли определенно подняло нашу практику на новый уровень. Дел приходить стало больше и качеством получше. Местная ассоциация смирилась с тем фактом, что мы уже давно в ней тянем лямку, и начала оставлять нас в покое. И что самое удивительное, судьи стали назначать нас на резонансные дела, державшие нас на виду.

Я, как обычно, был предрасположен к раздуванию эго, к уверенности, что это «я» ответствен за нашу растущую успешность. Как и всегда, Роуз усердно старался совладать с этой кичливостью.

«Я твёрдо убежден, что голова68 разъедается перед тем, как её отрубят,» – заметил он как-то вечером, когда я чрезмерно долго разглядывал свою фотографию в вечерней газете, – «но, похоже, у нас на ферме нет достаточно большого топора, который с этим справился бы.»

Мы с Лу переехали в новый офис с двумя секретаршами, хорошо подобранной библиотекой и раздельными санузлами для мужчин и женщин. Мы начали походить на успешных адвокатов, возник и соблазн действовать как они.

В отношении же Роуза, я сомневаюсь, что существовало что-либо, могшее его искусить. Его устойчивость к обольщениям была не столько вопросом силы воли, сколько безразличия. Наблюдая за ним, я постиг, что отрешённость была главным движителем его замечательной интуиции, которая в свою очередь была ключом к его силе.

«Интуиция не станет развиваться, пока ты чем-то одержим,» – сказал он мне однажды.

Мистер Роуз ничего не желал, и поэтому он воспринимал то, что существует на самом деле, а не то, что ему хотелось бы видеть. И часто, как в случае с Чарли Гордоном, взгляд его, проникая за пределы того, что есть, – за пределы тех маленьких истин, которые он столь горячо побуждал нас ценить в наших повседневных делах, – казалось, прозревал в великую утробу безразличия, из которой вышло всё творение.


FIFTEEN

Entities

Within a month of the Gordon verdict another sensational murder landed on my desk. A local man had stabbed his wife to death while visiting friends, then fled the scene. An hour later he confronted a policeman in the street, the bloody murder weapon in one hand, a severed animal head in the other, chanting, "I am God--six, six, six. I am God--six, six, six."

After taking the case I visited the accused in jail and found him to be a shy, gentle, bewildered young man. His name was Tommy, and he spoke so quietly I often had to ask him to repeat what he'd said. I saw fear, confusion, and what I thought was honesty in his eyes. The psychiatric evaluations would later conclude that Tommy was legally insane. The man I talked to that day, however, was not.

Our private investigator found nothing in Tommy's past to explain the brutal murder. He had no prior run-ins with the law, not even a speeding ticket. His bosses and co-workers at the Fostoria Glass factory spoke of a dependable worker who kept to himself and never gave anyone a hard time.

Recently, however, there had been a change in Tommy’s life. Nate, a co-worker of Tommy's, was involved in a fundamental Christian sect so strict and severe that many in town considered it a cult. Several months before, Nate had started preaching to Tommy about God, Satan, and the battle being waged on Earth for the souls of men.

Mainly to appease Nate, Tommy started attending services in the small storefront that served as their church. Gradually, however, he came to believe in what he heard there. He had long felt himself surrounded by negative forces, he said, and now that he had a name for his oppressor, he felt Satan's presence everywhere. He even had the church pastor come to his home to perform an exorcism of the evil spirits that he said were denying him sleep and destroying his peace of mind.

Tommy grew more agitated by the day. People at work noticed he had become moody and irritable, and showed little interest in anything but his church. He moved his wife and six-year old son out of their bedrooms, where he perceived the Devil had gained his strongest foothold, and made everyone sleep in the living room. He phoned other church members constantly, especially Nate, at all hours of the night.

The night of the murder Tommy was unable to shake a feeling of suffocating evil. All night he paced and prayed while his wife and son tried to sleep on their mattresses in the living room. At four a.m. he called Nate. Nate tried to calm him, but Tommy became even more agitated, then announced he was coming over, and hung up.

At Nate's house Tommy paced the floor, jabbering almost incoherently while his wife looked on with sleepy eyes. Tommy's son, still in pajamas, sat on the couch clutching a stuffed animal. Occasionally Nate's children peeked out of their bedrooms, only to be hurried back to bed by their father.

Finally, things settled down. Tommy's son fell asleep on the couch. Tommy laid on the floor with his head in his wife's lap, his wife gently stroking his hair and speaking soothingly, trying to lull him to sleep like he was a child. Nate said later that he was going to let a few more calm minutes pass, then try to convince Tommy to return home.

But Tommy opened his eyes and saw Nate's two cats--one white, one black--perched on either arm of the couch. Between them was his young son, breathing rhythmically in sleep. As Tommy later told the examining psychiatrist, the forces he had been wrestling with for so long were now right in front of him. The white cat was God, the black cat, Satan, and they were battling for the soul of his sleeping son that lay between them. At that moment, Tommy said, he knew without doubt that his mission on Earth was to rid the world of evil. He jumped to his feet and before Nate could react, pulled out his electrician's knife and beheaded the black cat. His wife screamed.

Tommy then turned to her, and with a dazed, determined look, started pushing his wife ahead of him into Nate's bedroom. Nate, who outweighed Tommy by almost a hundred pounds, jumped on him, but Tommy arched his back and, as Nate later said, "threw me off like I was an insect." Inside the bedroom, Tommy locked the door and stabbed his wife until his arm was tired, then took off through the streets of Moundsville, a bloody knife in one hand, the head of the black cat in the other.

The whole case was bewildering to me. That night in the kitchen I told Rose about it. "The crime just does not fit the man," I said.

"Entities," Rose said, "plain and simple. I keep telling you people there's tigers in the jungle. It's only vanity that allows man to believe there's nobody here but him."

"How come nobody ever sees them?" I asked.

"There's a lot of things scientists can't see, but they still accept their existence because of their effects. Force fields, electricity, viruses. It's the same way with entities. You rarely see 'em, but their effects are manifest."

"Effects?"

"Loss of energy, mainly. 'Matter is neither created nor destroyed.' In passion, whether it's sex or bloodlust, there's a tremendous amount of energy generated, then it disappears when the passions are surfeited. That energy has to go somewhere. Whatever it is that drives us to indulge in these things gets the payoff from the act--whether its lust or anger or murder--in the form of energy."

Al, who worked at the Moundsville penitentiary as a counselor, joined in with a number of case histories of cons who had murdered or raped at the urging of distinct voices. Rose nodded, and added a few accounts he had heard of.

"Are these entities evil?" I asked.

"Not necessarily," Rose replied. "When you walk through the woods you've got to watch out for ticks. Ticks aren't evil--they just want a meal. I, for one, don't want to give it to them."

I started to ask a question, but Rose kept talking.

"Man is incredibly fatheaded. He believes he's in control, but the truth is he's just a robot in a dream--a puppet whose strings are pulled by intelligences he can't see."

"Both good and bad intelligences?" Al asked.

"Good or bad to what? These forces are just trying to survive like everything else. A farmer keeps cows, feeds them, takes care of them, maybe even names 'em. Then he steals their milk and slaughters their children. Does that make the farmer good or bad? Or is he just a parasite like everything else?

"Still," he went on, "there are some forces that seem to be interested in our spiritual aspirations, forces that could be called 'good.' I know I had help. I never would have been able to create the conditions necessary for my Experience in a million years. I believe that a person who makes a sincere commitment to find his God at any cost will attract protection. That protection may put you through hell, but if you keep your nose clean you'll land on your feet."

"But where do these entities come from?" I asked.

Rose spread his arms. "Where does any of this illusion come from?"

The official diagnosis of Tommy's mental state was psycho-babble at its most ludicrous: "...an hysterical homosexual panic resulting in a severe episode of non-repeatable, temporary schizophrenia." Tommy was judged mentally incompetent to stand trial and my responsibilities towards him ended.

Even though I resisted the idea of unseen entities being the instigators of Tommy's actions, by this time in my relationship with Rose the mystical and occult did not frighten me as much as it once did. Living with Rose gave me a direct, experiential feel that something lay beyond our vision, that this dimension was not the only game in town. Still, it was difficult for me to believe that spooks and spirits could control our thoughts and run our lives. While the psychological professionals obviously had no sensible theory for what had overcome Tommy, Rose's explanation remained too far-fetched for my tastes.

Then came the Labor Day TAT meeting. Four times a year--on the weekends closest to April 15th, July 4th, Labor Day, and Thanksgiving--group members from around the country congregated at Rose’s farm. These gatherings were the official meetings of the Truth and Transmission (TAT) Society, but only a couple of hours each weekend were devoted to anything resembling group business. The rest of the time was spent catching up with old friends and just generally letting the mood and atmosphere reorder your life and renew your commitment to the real work. For many it was their only chance to meet and talk with Rose, and even those of us who lived in the area still ended up with a new appreciation of him, watching him function as teacher to anyone and everyone who wanted to talk or listen.

On TAT weekends Rose slept very little. He stayed up as long as the night owls wanted to talk, then he'd awake again before dawn to be available for the early risers. One of the new people asked him about this.

"After my Experience I had to invent a reason to live," he said. "I chose teaching. Now it's my only excuse for sticking around this madhouse."

That particular TAT meeting was especially enjoyable for me, both as a break from the office and a chance to visit with old friends, many of whom I hadn't seen in years. I got so caught up in telling and hearing stories I was almost disappointed when Al stepped onto the porch and announced there was to be a rapport sitting.

Everyone chattered nervously as they filed into the newly built farmhouse wing. Rose was already seated and we all tried to appear nonchalant as we selected and moved chairs in an effort to be "well positioned." This consisted, roughly, of being across from people you felt affinity with, away from people who drained your energy, and close--but not too close--to Rose. The new room was fairly large, but the thirty or so people that filed in made it difficult to be very choosy about your location. I was not particularly pleased with where I ended up. Rose was almost obscured from my view, and I was a lot closer to Luke than I would have liked.

Luke was a short, soft-spoken man with piercing black eyes. He came to the Pittsburgh group about the same time I did, then moved to Washington D.C. shortly before I took off on the Chautauqua circuit. We shared a certain superficial camaraderie from our early days in the group together, and I always enjoyed seeing him at TAT meetings. But for the last couple years I had become increasingly uncomfortable around him for some reason, and as the last of the chair shuffling faded into silence I experienced a distinct physical uneasiness being near him for the rapport sitting. I attributed this to my general disappointment with my position in the room, and tried to ignore it. As I looked over at him, however, I noticed that he seemed nervous and agitated to a degree far beyond the restless anticipation that most of us felt at the beginning of a sitting.

Gradually, the various side conversations faded until only Rose was talking. He continued for several minutes, wisecracking in a quiet, almost soothing voice. Then he cleared his throat and remained silent. A few minutes later the silence deepened. The sound current in my ears became louder and changed in pitch. The air thickened and was filled with transparent motion.

Rose sat with his eyes closed, his head turning slowly as he "looked" at each of us through his eyelids. He had told us many times that only with his eyes closed could he see during rapport, and that this helped him know the minds of those present. As I watched, his brow would occasionally furrow, or he would recoil as if surprised, but always his face returned to the same state of impersonal, effortless concentration.

Then, without warning, he got up from his chair and stood before the young woman seated to his right, lightly placing his muscular right hand directly on top of her head. The girl's closed eyelids fluttered for a moment, then tears began to flow. Rose said a few quiet words to her but remained for no more than a minute before moving on to the boy in the next chair and placing a hand on his head in the same manner.

"What are you doing," the boy said after a few moments. He had met Rose for the first time that morning.

"Feeling your thoughts," Rose said quietly.

Fear and expectation filled the room as Rose made his rounds. As he did I gradually became conscious of a new sound that was slowly increasing in volume. I looked to my left and caught sight of Luke. His head was shaking in small quick vibrations and he was making rumbling noises in his throat that sounded like the low growl of an angry animal.

Others had also become conscious of Luke, but were trying to ignore him. After a few more minutes, however, that became impossible, as his growls became louder and his tremors grew more noticeable. Rose never looked in his direction, but continued to calmly and purposefully make his way from head to head as if each person he stopped in front of was the only person in the room. By the time Rose finally stood only a chair away from him, Luke's body moved and sounded like a snarling dog.

Cold chills shot through me, and probably everyone else. Only the complete calm on Rose's face kept the growing sense of panic from overtaking the room. Rose still did not look at Luke, nor did he hurry with the girl next to him, even though she was visibly frightened and had moved to the farthest edge of her seat. When he was done, Rose smiled at her then stepped in front of Luke.

Ignoring the growls and lunges Rose placed his hand directly on Luke's head in a manner no different than he had with the others. Unmoved by the snapping jaws a few inches below his hand, he stood impassively looking into Luke's eyes.

"A man's body is his castle!" Rose said in a sudden loud voice that caught me off guard and sent chills through me. "You have no right to be here! Leave this man!" he said sternly. Then he jerked his hand into a fist and ripped it from Luke's gyrating head. Luke let out a sharp howl of anguish, then his head dropped to his chest and he sat like that for a long time, sweating and exhausted.

I, too, was shaking. I closed my eyes and tried to replay what I saw--or thought I saw--when Rose jerked his hand away. Was it my heightened, anxious state feeding visions to my mind? Was it his quick motion leaving a trail of hand images in the air that gave the illusion of substance? Or did I see what my body was telling me I saw--a vaporous, terrifying being that emerged and vanished in the same instant.

Luke kept to himself the rest of the weekend, but before leaving he asked Mister Rose if he could speak to him alone. Rose said, "Sure, sure," as he always does, and the two of them took a long walk around the farm. No one saw much of Luke after that TAT meeting.

Back in Benwood, life went on as before. The exorcist was still our landlord, keeping order in his crowded house, raising hell when someone placed a pot too close to his papers or typewriter. Life with Rose was a truly inexplicable mixture of the magical and the mundane. Most of the time, especially in the rare moments when I was at peace with myself, I knew how lucky I was and gave thanks to whatever was responsible for bringing me to Benwood.

But other thoughts and urges were beginning to creep into my mind. As the law practice became a bigger part of my life, the pull of the outside world became stronger in other ways as well. I found myself first musing, then wondering, then finally dreaming about what I was missing by living in Rose's house. Sometimes the urge to leave became so strong I even began to wonder if "other voices" were speaking to me.

Autumn was a particularly difficult time of year. The approaching winter invariably brought on that same longing for warmth, security, and affection that had overtaken me so strongly on my first visit to Benwood, a longing for the very things that seemed in such short supply there.

As the days grew shorter I spent longer hours at the office in order to avoid returning to Benwood. I began to wonder if I could take another winter with Rose, stuck inside his stark house with no privacy or comfort, getting up in the middle of the night to feed the wood stove we'd moved into the kitchen, sleeping in a crowded room that rarely got above forty degrees from December to March.

The November TAT meeting that year proved especially depressing for me. People came to the farm, joked and talked, then returned to their comfortable lives and homes. For the first time since leaving Pittsburgh after law school, I wished that I could go with them.

I had gotten into the habit of working on Saturdays, mostly as an escape from the weekend tedium of Benwood, and on the Saturday before Christmas I sat alone in my office and stared out the window for a long time, lost again in a familiar mood. The air was full of thick, gently falling snowflakes. Christmas lights were on in the Courthouse across the street. Children with sleds and shoppers with packages passed by my window. I thought of childhood snowball battles with my brothers. I remembered the snowy night at college when the telephone rang and my cousin told me my father was dead. I wondered what my mother would fix me for dinner if I was home. Fighting depression, I put away a few things in my desk, then locked up. Even Benwood was preferable to sitting alone in my sterile office.

The school parking lot was uncharacteristically empty. Only Rose's van was parked there, two inches of fresh snow on the roof and hood. I walked slowly up the snow covered steps and walkway, trying to gain control of my mood before facing Rose and my housemates. I kicked the snow off my shoes and went in. Rose was sitting alone at the kitchen table, glancing through a paperback book.

"Ho. What's it look like out there?" He sounded genuinely glad to see me.

"Coming down pretty good. Streets are getting bad. Where is everybody?"

"At a movie," he said with a mixture of humor and disgust. "It was Al's idea, so it's probably some war movie where the English charge the blockhouse and everybody gets gloriously killed." Rose was always chiding Al for his dramatic way of tackling every problem like he was a general going into battle.

I sat down at the table. Usually I went upstairs to change clothes when I first got home, but I suddenly realized it had been weeks since I'd been alone with Rose. Tonight he seemed especially warm and sociable.

"What are you reading?" I asked.

"Oh, some silly book that came to the Pyramid Press." Rose had adopted that press name to publish The Albigen Papers, and occasionally unsolicited books were sent in for review or possible publication.

"What's it about?"

"Heaven, and wonderful beings of light that help little old ladies across the street." Rose grimaced like he had a bad taste in his mouth and I erupted into laughter.

"There are such things, of course," he went on, "but whoever wrote this book doesn't have a clue about them."

"You mean like guardian angels?"

"Sure, you can call them that. I've always felt that something was watching out for me. When I think back on it, sometimes my whole life seems like a miracle."

"Do you think everyone has a guardian angel?" I was intrigued.

"Yes, I think so. I sure felt I was being watched over as a kid, and I’m nobody special. When you think of all the ways a kid can get ground up, there's no way so many could survive into adulthood without some unseen help."

"What about the ones that do get ground up?"

"That's necessary to keep the other parents on their toes."

We both chuckled then stayed silent for a moment. In the midst of my recent thoughts and speculations about what life away from Benwood would be like, I'd also been thinking about the other side of the coin, about the people I knew who had no spiritual interest and were already living a "normal" life. In the past year alone many of my friends and family members had been struggling through divorces or career setbacks, or were seeing therapists for a variety of modern miseries.

"I feel that overall I've been very lucky," I said. "Even blessed. I look at some of the events in my life and I sense some sort of guiding hand. But then I wonder if it isn't just vanity to think this. I mean, who am I to have some angel or spirit or whatever keep an eye on me, while so many other people seem so unlucky and miserable?"

Rose rocked thoughtfully in the swivel chair. "Not everybody has the same type of protection. I believe that each person has a guardian that’s commensurate with their level of being."

"What do you mean?"

"Just that. For instance, there's only one thing I ever wanted in life--to find out who I was--and that’s where I got my luck. But you take my brother Joe. There was a guy who lived purely on the instinctive level, and that's the level he had help on.

"He was absolutely fearless, so he was always getting himself into jams. It's literally a miracle he never got tore up. He had something looking out for him, too, even though he could be a real despicable character when he took a notion.

"Joe drove trucks for a living, and sometimes he'd ask me to go on a run with him if he thought things might get sticky. One time we pulled into a plant where some of the workers were on strike. There was a lot of grumbling because we were delivering supplies when these union guys wanted to shut the place down.

"Joe had me wait in the cab with a gun at the ready while he started unloading the trailer. There were a lot of angry men milling around and I was trying to keep my eye on all of them at the same time. All of a sudden I saw something out of the corner of my eye and when I turned I saw a brick flying right towards the back of Joe's head. Before I could even shout a warning, Joe ducked and the brick flew right on past him. If he hadn't ducked that brick would have caved his head in for sure.

"After we'd cleared out of there I asked him how he did it. There was no way he could have seen it coming. He told me he heard a voice inside his head say, 'Duck!,' so he did. That's what saved his life."

"Where do they come from, these guardians, or whatever."

"Hard to tell," he said, leaning back in his chair. "In the seminary they told us there were actually angels, you know, chubby little cherubs. One group I looked into out west believed they were relatives who had gotten attached to us when we were kids, and when they die they're still concerned about us and stick around to give us a hand."

The last possibility struck a responsive chord. "You know it's funny you should say that. I was just thinking about my father tonight. I was never interested in philosophy. But then after my father died I met you, and things started falling into place to put me here. Is it possible that..."

Rose shook his head. "I know you’d like to think that," he said quietly. "But, no, your father is not your guardian angel. He's aware of what you're doing, perhaps, but his concerns are elsewhere now. He's not the one looking after you."

15

СУЩНОСТИ

Не прошло и месяца после окончания дела Гордона, как мне на стол попало другое сенсационное дело. Местный житель зарезал собственную жену, когда они были у друзей в гостях, и исчез. Часом позже он столкнулся на улице с полицейским, держа в одной руке окровавленное орудие убийства и несколько голов животных в другой, при этом он приговаривал: «Я – бог. Шесть, шесть, шесть. Я – бог. Шесть, шесть, шесть.»

Взяв это дело, я посетил обвиняемого в тюрьме и увидел, что это застенчивый, кроткий и смущающийся молодой человек. Его звали Томми и он говорил так тихо, что мне часто приходилось переспрашивать его. В его глазах читались страх, замешательство и то, что я счел искренностью. Позднее психиатрическая экспертиза признала, что Томми был невменяем. Между тем, человек, с которым я говорил в тот день, таковым не являлся.

Наш частный сыщик не нашел в прошлом Томми ничего, что могло бы объяснить зверское убийство. До настоящего случая он не имел проблем с законом, даже не был замечен в превышении скорости. Его начальники и сослуживцы на стекольном заводе в Фострии говорили о нем, как о надежном, замкнутом и никогда не причинявшем проблем работнике.

Недавно, однако, в жизни Томми произошли перемены. Нэйт, сотрудник Томми, вовлекся в фундаменталистскую христианскую церковь, столь строгую и суровую, что многие в городе считали ее сектой. За несколько месяцев до происшествия, Нэйт начал читать Томми проповеди о Боге, Сатане и битве, ведомой на земле за души людей.

Главным образом чтобы успокоить Нэйта, Томми стал посещать их службы в маленьком офисе на первом этаже с видом на улицу, который служил в качестве церкви. Постепенно, однако, он начал верить в то, что слышал там. Он сказал, что длительное время чувствовал себя окруженным негативными силами, и теперь, когда он узнал имя своего мучителя, он повсюду чувствовал присутствие Сатаны. По его просьбе пастор даже совершил у него дома обряд изгнания злых духов, которые, как он сказал, не давали ему спать и возмущали душевный покой.

День ото дня Томми делался все более возбужденным. На работе заметили, что он стал угрюм и раздражителен и утратил интерес ко всему кроме своей церкви. Он выселил жену и шестилетнего сына из их комнат, где, как он чувствовал, дьявол наиболее закрепился, и заставил их спать в гостиной. Он беспрерывно звонил другим членам церкви, особенно Нэйту, в любое время ночи.

В ночь убийства Томми не мог избавиться от удушающего чувства зла. Всю ночь он расхаживал и молился, пока его жена и ребенок пытались заснуть на матрасах в гостиной. В четыре часа утра он позвонил Нэйту. Тот попытался его успокоить, но Томми возбуждался все сильней, затем объявил, что приедет, и бросил трубку.

В доме Нэйта Томми, меряя шагами пол, бормотал нечто невразумительное, а его жена наблюдала за ним сквозь слипающиеся глаза. Сын Томми в пижаме сидел на диване, сжимая игрушечную зверушку. Время от времени дети Нэйта выглядывали из своих комнат, но только затем, чтобы отец прогнал их обратно в постель.

Наконец, все утихомирилось. Сын Томми заснул на диване. Томми лег на пол головой на коленях у жены, которая ласково гладила его по волосам и успокаивающе приговаривала, стараясь убаюкать его как ребенка. Нэйт потом сказал, что он собирался дать пройти еще нескольким минутам покоя, а затем убедить Томми вернуться домой.

Но Томми открыл глаза и увидел двух котов Нэйта, черного и белого, лежавших на подлокотниках дивана. Между ними находился его маленький сын, равномерно дышавший во сне. Как позже Томми рассказал обследовавшему его психиатру, силы с которыми он боролся столь долго, теперь находились прямо перед ним. Белый кот был – Бог, а черный – Сатана и они воевали за душу его сына, который спал между ними. В этот миг, сказал Томми, он осознал вне всяких сомнений, что его миссией на земле было избавить мир от зла. Он вскочил на ноги, и не успел Нэйт сделать что-либо, как Томми выхватил свой монтёрский нож и обезглавил черного кота. Его жена закричала.

Томми повернулся к ней и с безумным, решительным видом стал толкать жену перед собой в спальню Нэйта. Нэйт, весивший на сотню фунтов больше Томми, прыгнул на него, но Томми выгнул спину и – как потом сказал Нэйт: «сбросил меня как насекомое». Оказавшись в спальне, Томми запер дверь и колол свою жену, пока не устала рука, а потом пошел по улицам Маундсвиля держа в руках окровавленный нож и голову черного кота.

Весь этот случай крайне меня озадачил. Вечером на кухне я рассказал о нем Роузу. «Преступление не соответствует этому человеку,» – сказал я.

«Сущности,» – ответил Роуз, – «просто и ясно. Я всё говорю вам, ребята: в джунглях есть тигры.69 Это только самодовольство заставляет человека верить, что кроме него никого нет.»

«Отчего же никто и никогда их не видит?» – спросил я.

«Есть полно вещей, которые ученые не могут видеть, но они всё равно выводят их существование из их воздействий. Силовые поля, электричество, вирусы. То же самое с сущностями. Они редко видны, но их воздействия проявлены.»

«Воздействия?»

«Потери энергии, в основном. “Материя не возникает и не исчезает.”70 В страсти, будь то секс или кровопролитие, выделяется огромное количество энергии, и затем она исчезает по мере утоления страсти. Эта энергия должна куда-то деться. Чем бы оно ни являлось, – то, что заставляет нас потворствовать этим вещам, получает отдачу от акта похоти, гнева или убийства в виде энергии.»

Эл, работавший в маундсвильской тюрьме консультантом, припомнил ряд историй заключенных, которые совершили убийство или изнасилование, побуждаемые явственными голосами. Роуз кивнул и добавил несколько случаев, о которых слышал.

«Все ли сущности злые?» – спросил я.

«Необязательно,» – ответил Роуз. – «Когда ходишь по лесу, приходится остерегаться клещей. Клещи не злые – просто они хотят есть. Лично я их кормить не желаю.»

Я начал было задавать вопрос, но Роуз продолжал.

«Человек поразительно глуп. Он уверен, что он на контроле, но правда в том, что он просто робот во сне, кукла, чьи ниточки дёргают бестелесные умы, которых он не видит.»

«Хорошие и плохие духи?» – спросил Эл.

«Хорошие или плохие для кого? Эти силы просто стараются выжить, как и все прочие. Фермер держит коров, кормит их, заботится о них, даже, возможно, даёт им клички. Потом он завладевает их молоком и забивает их детей. Делает ли это фермера хорошим или плохим? Или он просто паразит, как и все в этом мире?»

«И всё же,» – говорил он дальше, – «некоторые силы, кажется, заинтересованы в наших духовных стремлениях, силы, которые можно назвать “хорошими”. Я знаю, что мне помогали. Мне и за миллион лет было не создать условия, необходимые для моего Опыта. Я верю, что человек, который принимает искреннее обязательство любой ценой найти своего Бога, привлечёт защиту. Эта защита, может статься, проведёт его через ад, но если он не будет делать глупостей, он устоит.»

«А откуда эти сущности приходят?» – спросил я.

Роуз развел руками. – «А откуда всё приходит в этой иллюзии?»

Официальный диагноз умственного состояния Томми явился психоязом71 самого нелепого образца: «...истерическая гомосексуальная паника, приведшая к жестокому приступу невозобновляющейся, временной шизофрении». Томми был признан неподсудным вследствие невменяемости и мои обязательства перед ним закончились.

Даже при том, что идея невидимых сущностей, подстрекавших Томми к им содеянному, была мне чужда, нечто оккультное и загадочное в моих взаимоотношениях с Роузом напугало меня в то время чрезвычайно. Жизнь с Роузом порождала во мне непосредственное, явственное ощущение, что нечто находится вне поля нашего зрения, что наше измерение не единственное из возможных. И тем не менее, мне трудно было поверить, чтобы привидения и духи могли контролировать наши мысли и направлять жизни. При том, что психологи-профессионалы, очевидно, не могли подвести связной теории под то, что случилось с Томми, объяснение Роуза оставалось для меня слишком ненатуральным.

Потом подошла встреча ТАТ Дня Труда72. Четыре раза в год, в выходные ближайшие к 15 апреля, 4 июля, Дню Труда и Благодарению73, члены групп со всей страны собирались на ферме Роуза. Эти сборы были официальными собраниями общества «Истина и Передача» (ТАТ), но на них лишь пару часов отводилось на то, что как-то походило на дела общества. Остальное время протекало в общении со старыми друзьями и просто в позволении групповому настрою и атмосфере поляризовать твою жизнь и обновить твою приверженность к настоящей работе. Для многих это был единственный шанс увидеться и поговорить с Роузом, и даже те из нас, кто жил поблизости, открывали его для себя по-новому, наблюдая, как он функционирует в качестве учителя для всех и каждого, кто хотел бы поговорить или послушать.

Во время собраний ТАТ Роуз спал крайне мало. Он не ложился до тех пор, пока совы хотели говорить, и поднимался до рассвета, чтобы быть доступным и для жаворонков. Кто-то из новичков спросил его об этом.

«После моего Опыта мне нужно создавать причину, чтобы жить,» – сказал он. – «Я избрал учительство. Оно теперь моё единственное оправдание тому, что я всё ещё околачиваюсь в этом дурдоме.»

Это собрание ТАТ было для меня особенно радостным, означая как бегство из офиса, так и возможность повидаться со старыми друзьями, многих из которых я не видел годами. Я так увлёкся рассказыванием и слушанием историй, что был почти разочарован, когда Эл вышел на террасу и объявил начало сидения в резонансе.

Все нервно болтали, втягиваясь в новопостроенное крыло дома. Роуз уже сидел там и мы все старались выглядеть беззаботно, пока брали стулья и переставляли их, пытаясь достичь “правильного размещения”. В общем представлении оно заключалось в том, чтобы разместиться поблизости от людей, с которыми ты чувствовал сродство, подальше от людей, которые истощали твою энергию, и близко – но не слишком – к Роузу. Новое помещение было довольно большим, но заполнившие его около тридцати человек весьма затруднили выбор места. Я не особенно был доволен своим местом. Роуз был почти закрыт от меня и я находился гораздо ближе к Люку, чем мне того хотелось бы.

Люк был низкого роста человек с вкрадчивой речью и черными проницательными глазами. Он появился в питсбургской группе примерно в одно время со мной, а потом переехал в Вашингтон незадолго до того, как я отправился в шатокуа-турне. Мы сохраняли некоторое поверхностное товарищество с наших ранних дней в группе и я всегда радовался, видя его на собраниях ТАТ. Но за последние пару лет мне по какой-то причине становилось всё более неуютно рядом с ним, и теперь, когда стихли последние звуки двигаемых стульев, я ощутил явственный физический дискомфорт оттого, что для сидения в резонансе сижу близко к нему. Я приписал это своему общему недовольству моим местом в комнате и постарался не обращать на него внимания. Взглянув на Люка, я, однако, заметил, что он выглядит нервным и взвинченным в степени, далеко превосходящей то беспокойное ожидание, которое большинство из нас испытывали в начале сидения.

Постепенно разноголосица сошла на нет, предоставив тишину Роузу. Он проговорил несколько минут, остря тихим, почти убаюкивающим голосом. Затем он откашлялся и замолчал. Через несколько минут тишина углубилась. Поток звуков в моих ушах стал громче и изменился тоном. Воздух сгустился и наполнился прозрачным движением.

Роуз сидел, закрыв глаза, его голова медленно поворачивалась, пока он «смотрел» на каждого из нас сквозь веки. Он не единожды говорил, что в резонансе он может видеть только с закрытыми глазами, и что это помогало ему узнавать мысли присутствующих. Пока я наблюдал, он время от времени то хмурился, то как бы в удивлении поднимал брови, но всегда его лицо возвращалось всё к тому же выражению внеличностной, безусильной концентрации.

Затем, без предупреждения, он поднялся со стула и встал перед молодой женщиной, сидевшей справа от него, легко положив свою мускулистую руку прямо ей на макушку. Закрытые веки девушки задрожали и сквозь них покатились слезы. Роуз проговорил ей несколько тихих слов, но не более чем через минуту он перешел к сидевшему рядом парню и точно также поместил руку ему на макушку.

«Что вы делаете?» – сказал парень через время. Этим утром он увидел Роуза впервые.

«Чувствую твои мысли,» – тихо ответил Роуз.

Страх и ожидание наполняли комнату, пока Роуз совершал свой обход. За это время я постепенно осознал наличие нового звука, медленно делавшегося всё громче. Я посмотрел влево и увидел Люка. Его голова сотрясалась мелкой, быстрой дрожью и в его горле рождались урчащие звуки, напоминавшие низкий рык разъяренного животного.

Другие тоже заметили, что делается с Люком, но старались не обращать внимания. Однако ещё через несколько минут это стало невозможным, поскольку рыки его сделались громче, а сотрясание более заметным. Роуз ни разу не посмотрел в его направлении, а продолжал спокойно и целенаправленно двигаться от головы к голове, как если бы каждый человек, перед которым он останавливался, был в помещении единственным. К тому моменту, когда Роуз встал уже только за одного человека от него, тело Люка дёргалось и издавало звуки как злобная собака.

Холодный озноб прошиб меня, да и всех остальных, думаю. Только совершенный покой на лице Роуза не позволял возрастающему ощущению паники воцариться в комнате. Роуз по-прежнему не смотрел на Люка и не торопился с девушкой, сидевшей рядом с ним, хотя она была откровенно испугана и отодвинулась на стуле как можно дальше. Когда Роуз закончил, он улыбнулся ей и встал перед Люком. Не обращая внимания на рычание и дёрганье, Роуз положил руку прямо на голову Люка так же, как делал это с другими. Не двигаясь и невзирая на челюсти, клацавшие в нескольких дюймах ниже его руки, он стоял и бесстрастно смотрел Люку в глаза.

«Тело человека – его крепость!» – неожиданно громко возгласил Роуз, отчего я вздрогнул и озноб пробежал по телу. «Ты не имеешь права быть здесь! Покинь этого человека!» – строго приказал он. Тут он сжал руку в кулак и рванул её от мотавшейся головы Люка. Люк издал пронзительный страдальческий вопль, потом его голова упала на грудь и долгое время он сидел в такой позе, мокрый от пота и изможденный.

Меня тоже трясло. Я закрыл глаза и попытался восстановить перед внутренним взором то, что я видел – или думал, что видел, – когда Роуз отдернул руку. Возбужденное ли, тревожное моё состояние создало образы, воспринятые моим умом? Или это быстрое движение Роуза оставило в воздухе след руки, который и создал иллюзию чего-то материального? Или я видел то, в чём убеждало меня моё тело, – неясное, пугающее создание, явившееся и сгинувшее в одно мгновение?

Остаток выходных Люк держался в стороне от всех, но перед отъездом он спросил мистера Роуза, можно ли поговорить с ним наедине. Роуз ответил: «конечно, разумеется», как он делал всегда, и они долго разговаривали вдвоем, прогуливаясь по ферме. С того ТАТ собрания Люка никто часто не видел.

В Бенвуде жизнь пошла как и прежде. Изгнатель бесов был по-прежнему нашим квартиродателем, блюдя порядок в переполненном доме и поднимая адский шум, если кто-нибудь ставил кастрюлю близко к его бумагам или машинке. Жизнь с Роузом была поистине неизъяснимой смесью магического и земного. Большую часть времени, особенно в те редкие моменты, когда я был в мире с самим собой, я знал, какой я счастливчик, и благодарил – чем бы оно ни являлось – то, что привело меня в Бенвуд.

Но и другие мысли и побуждения начинали вкрадываться в мою голову. По мере того, как адвокатская практика занимала всё большую часть моей жизни, зов со стороны мира делался сильнее также и в других отношениях. Сначала я ловил себя на задумчивости, затем заинтересованности, и, наконец, – мечтах о том, что я упускал, живя в доме Роуза. Временами позыв уехать был столь силен, что я даже начал задаваться вопросом, а не «чужие ли голоса» говорят со мной.

Осень была особенно трудным временем года. Подступающая зима неизменно возбуждала всё ту же тоску по теплу, безопасности, привязанности, которой я был столь сильно охвачен в мой первый приезд в Бенвуд, – тоску по простым вещам, казавшихся здесь в таком недостатке.

Дни становились всё короче, а я проводил в офисе всё больше времени, оттягивая возвращение в Бенвуд. Я начал задумываться, смогу ли выдержать ещё одну зиму с Роузом, мыкаясь среди голых стен без уединения и удобства, вставая посреди ночи, чтобы подкинуть дров в печь, которую мы переместили в кухню, и спя в переполненной комнате, в которой с декабря по март редко бывало выше пяти градусов.

Ноябрьское собрание ТАТ в том году подействовало на меня особенно угнетающе. Люди приехали на ферму, шутили и разговаривали, а потом вернулись домой в свою комфортную жизнь. Впервые с тех пор, как я после университета покинул Питсбург, мне захотелось отправиться вслед за ними.

Я приобрёл привычку работать по субботам, в основном, чтобы убежать от скуки по выходным в Бенвуде, и в субботу перед Рождеством я сидел один в офисе и долгое время смотрел в окно, погрузившись в привычное настроение. Воздух был полон густых, мягко падавших снежинок. Через улицу, в здании суда, горели рождественские огни. Дети с санками и покупатели со свертками проходили мимо окна. Мне вспомнились игры в снежки с моими братьями в детстве. Перед внутренним взором встала вьюжная ночь в университете, когда зазвонил телефон и моя двоюродная сестра сообщила, что умер отец. Потом я стал представлять, что приготовила бы мама на ужин, будь я дома. Борясь с депрессией, я положил дела в стол и закрыл офис. Даже Бенвуд был предпочтительней, чем одинокое сидение в мёртвом офисе.

Школьная парковка была непривычно пуста. Стоял лишь фургон Роуза с двумя дюймами свежего снега на крыше и капоте. Я медленно прошел по укрытым снегом ступеням и дорожке, пытаясь совладать со своим состоянием до того, как предстану перед Роузом и сожителями. Я отряхнул снег с туфель и вошел. Роуз сидел один за столом в кухне, глядя поверх мягкой книжки.

«Ага. Что там на улице?» – в его голосе была искренняя радость видеть меня.

«Валит будь здоров. Улицы заметает. А где все?»

«В кино,» – сказал он со смесью веселости и недовольства. – «Это была идея Эла, так что, вероятно, что-нибудь про войну, где англичане атакуют укрепление и все обретают славный конец.» Роуз постоянно журил Эла за драматизм, с которым он подходил к любой проблеме, как генерал перед битвой.

Я сел за стол. Обычно, придя домой, я шёл наверх переодеться, но тут вдруг понял, что прошли уже недели с того момента, как был с Роузом наедине. По вечерам он бывал особенно теплым и общительным.

«Что вы читаете?» – спросил я.

«А, глупая книжонка, присланная в Пирамида-Пресс,» – это название Роуз избрал для издательства, чтобы опубликовать «Документы Альбигена». Время от времени ему присылали доброхотные книги для рецензии или возможной публикации.

«О чём?»

«О небесах и чудесных существах света, которые помогают старушкам переходить улицу,» – Роуз скривился, будто взял в рот какую-то дрянь, и я взорвался хохотом.

«Конечно, такие вещи есть,» – продолжил он, – «но, кто бы ни был автор, он понятия о них не имеет.»

«Вы говорите об ангелах-хранителях?»

«Безусловно, их можно называть так. Я всегда чувствовал, как что-то приглядывает за мной. Когда я раздумываю об этом, вся моя жизнь иногда выглядит как чудо.»

«Вы думаете, у каждого есть ангел-защитник?» – я был заинтригован.

«Да, думаю, что так. Ребенком я определенно ощущал надзор, а я ведь не какой-то особый. Если подумать о всех тех случайностях, которые могут отправить ребёнка на небеса, то без незримой помощи было бы непонятно, как столь многие доживают до взрослого состояния.»

«А как же те, которые отправляются на небеса?»

«Это нужно, чтобы держать начеку других родителей.»

Мы оба фыркнули от смеха и помолчали с минуту. Наряду с моими недавними помыслами и раздумьями о том, какой могла бы быть жизнь вдали от Бенвуда, я также размышлял и о другой стороне медали – о моих знакомых, не имевших духовного интереса и уже живших «нормальной» жизнью. За один только прошедший год многим из моих друзей и родственников пришлось пройти через развод, служебные неудачи или посещать терапевтов из-за разнообразных современных напастей.

«Я чувствую, что в целом я очень удачлив,» – сказал я, – «даже благословен. Я смотрю на некоторые события в моей жизни и чувствую что-то вроде направляющей руки. Но тут я спрашиваю себя, а не одно ли это самодовольство – так думать? Ну, то есть, кто я такой, чтобы иметь какого-то ангела, или духа, или что-то там для надзора за мной, в то время как многие другие выглядят такими несчастными и жалкими?»

Роуз задумчиво покрутился во вращающемся кресле. – «Не у всех один вид защиты. Я уверен, что каждый человек имеет защитника, который соответствует уровню его бытия.»

«Что вы имеете в виду?»

«То, что сказал. Например, есть только одно, чего я только и хотел в жизни – выяснить, кто я есть, и вот тут я нашел свою удачу. Но возьми моего брата Джо. Это был парень, живший исключительно на уровне инстинктов, и вот на этом уровне ему и помогали.

Он был совершенно бесстрашен, поэтому постоянно попадал в переделки. Это, буквально, чудо, что его не разорвали на части. У него тоже было нечто, что за ним присматривало, даже при том, что он бывал поистине жалок, когда ему стукало в голову.

Работой Джо было вождение грузовиков, и иногда он просил меня сделать с ним ходку, когда полагал, что могут быть трудности. Один раз мы заехали на фабрику, где часть рабочих проводила забастовку. Со всех сторон поднялся ропот, что, мол, мы привезли снабжение, тогда как ребята из профсоюза хотят, чтобы все прекратили работать.

Джо оставил меня в кабине с пистолетом наготове, а сам стал разгружать прицеп. Вокруг топталась куча обозленных мужиков и я пытался уследить за ними за всеми одновременно. Внезапно я что-то увидел углом глаза, – повернулся – летит кирпич прямо Джо в затылок. Ещё не успел я крикнуть, как Джо подныривает и кирпич пролетает как раз над ним. Если бы он не пригнулся, тот кирпич наверняка проломил бы ему голову.

После того, как мы по-быстрому двинули оттуда, я спросил, как это у него получилось. Он ведь никак не мог увидеть, что происходит. Он ответил, что у него в голове прозвучал голос: “Пригнись!”, что он и сделал. Вот, что спасло ему жизнь.»

«Откуда они берутся, эти защитники или что бы там ни было?»

«Трудно сказать,» – ответил он, откидываясь на спинку. – «В семинарии нам говорили, что это на самом деле ангелы, знаешь, такие пухленькие херувимчики. В одной группе, с которой я встречался на западе, верили, что это родственники, которые были к нам привязаны в нашу бытность детьми, и которые после своей смерти по-прежнему заботятся о нас и находятся рядом для поддержки.»

Последнее объяснение тронуло во мне сонастроенную струну. – «Знаете, забавно, что вы сказали это. Вечером я как раз вспоминал о моём отце. Меня никогда не интересовала философия. Но, когда умер отец, я встретился с вами и все события стали складываться так, чтобы направить меня сюда. Возможно ли, что...»

Роуз покачал головой. – «Я знаю, что тебе хотелось бы думать так,» – сказал он тихо. – «Но нет, твой отец не твой ангел-хранитель. Он, возможно, осведомлен о твоих делах, но теперь его заботы где-то в другом месте. Не он опекает тебя.»


SIXTEEN

The Krishnites

When I was first getting started in my practice Rose never asked me to do any legal work for the group. It was not until Lou joined me that Rose began to request our professional services. Either Rose waited until I had help in the office to ask, or it was actually Lou himself who inspired his confidence. At any rate, it was also about this time that Rose's feud with the Krishnas--or "Krishnites," as he called them--started heating up. Rose never expressed outright regret over his decision to lease his "back" farm to Keith Ham and Howard Wheeler, even though they lied to him about their intentions and eventually turned it into a sprawling Hare Krishna empire that pressed against his farm from all sides. The New Vrindaban Community, as it was called, used their lease on Rose’s farm as a base to buy up most of the other farms in the area, and build the "Palace of Gold," a huge structure featuring two hundred tons of white Italian and blue Canadian marble, and a dome covered with twenty-four-karat gold leaf.

"In some ways the Krishnites are better to have around than the hillbillies," Rose said once. "At least they don't get drunk and steal the radiators out of your trucks."

But over the years the tensions had been building. There were minor disputes over fences or livestock, and as the wealth and power of New Vrindaban increased, the leaders became more confident and arrogant.

Once, when Rose inquired about some missing goats, Ham--who by then had legally changed his name to Swami Kirtanananda Bhaktipada--said, "Even if we took them, there's nothing you can do about it. We've got you surrounded."

Gradually, Rose began asking me to intervene in these disagreements, and I made some calls. But the Krishna's attorneys shrugged off my threats to sue and almost dared me to take their clients to court. As the word got out that I was the opposing attorney in these disputes the Krishna devotees would scowl at me when they saw me, and began calling me a demon to my face. These border skirmishes turned out to be just the preliminaries.

As the incidents increased Rose turned more of his attention to the Krishnas. Almost every evening in the kitchen he talked about the problems he was having with them, or brought out some new piece of information he'd picked up about what was really going on inside the New Vrindaban organization. Rumors and stories of prostitution, drug smuggling, child molestation, and other crimes were commonplace. More than once I asked if he wanted Lou and me to do something about legally getting his farm back, but I never got a definitive answer. He'd say something like, "I know you guys are busy," or, "Well, if you get the time someday, maybe we can look into it."

Then one day as I was working at my desk in the office I heard a familiar voice out in the reception area.

"Are Lou and Dave here?" It was Rose. I was dumbstruck. He'd never been to the office before, and in fact made it a point to stay away, saying he didn't want his reputation as a loose cannon to rub off on our practice. I jumped up from my chair and was in the outer office before the receptionist had finished asking him if he had an appointment. Lou must have done the same thing. We arrived simultaneously.

Though it was a moderate fall day, Rose was wearing a long wool coat.

"I was out and about the town and thought I'd drop in on you guys," he said. "I took a bath today and didn't want to waste it."

Lou and I laughed nervously. Our receptionist looked puzzled at the whole scene.

"Come on in, sit down," Lou said.

We went into Lou's office, which was more spacious than mine, and sat down--Lou behind his desk, Mister Rose and I in the visitors' chairs. Rose glanced around Lou's office, taking in the few pieces of artwork Lou had put up to add interest to an otherwise dull and unremarkable room.

"Nice place you got here," Rose said, nodding approvingly.

"We're comfortable," Lou said, "but it's more or less a dump."

"Not compared to the places the lawyers in Marshall County used to have," Rose said. They really were dumps. Second story walk-ups that smelled like booze and cigarettes. Half the time you'd have to sober them up to talk to them. Then right away they'd put on their professional mask and look down on you like you were some kind of bug, like maybe they'd agree to save your miserable life if you proved to be worthy of their time--and if you took out a mortgage on your farm to pay them a huge fee..."

He paused and looked around the office again. "I tell everyone you guys are different."

We sat in silence for a few moments. It was time for him to tell us why he'd come.

"I was at the store yesterday and ran into Bob Burkey," he said. The Burkeys had a farm near Rose's. He and Bob Burkey had been friends for years. As we sat there, Rose proceeded to recount the long history of his friendship with Bob, even though we'd heard it several times before.

"Anyway, you already know all that. The thing is, though, I got to talking with Bob about the Krishnites and that back farm of mine. And he said, 'You ought to hire those new lawyers in town and see if you can get your farm back.' I told him I thought it was a good idea and I'd check into it."

He paused a moment and looked us over. "So what do you think? Should we take a shot at it?"

I experienced a moment of confusion and self-doubt. Surely he knew I would jump at the chance to help him and the group. Or did he? And why did he choose this time and this way to ask? Had he forgotten the occasions I'd volunteered to help get his farm back? Was it a lack of skill, determination, or trustworthiness on my part that had kept him from accepting my past offers? Was his past reticence somehow tied to his long-standing refusal to accept food--or anything else I offered--from me?

But these thoughts passed quickly. "Absolutely, Mister Rose," I said eagerly. "We can get to work on it right away."

"Good. Where do we start?"

Lou took out a legal pad and spoke in his usual methodical manner. "Just tell us the story from the beginning, Mister Rose, and we'll ask questions to fill in what we need."

We had heard the story before, but there was something about being in the office--lawyers and client--that brought a sense of order and chronology to it.

"It was about 1967, I guess when I placed an ad in the San Francisco Oracle. It had been probably twenty years or so since I'd had my Experience, and I'd almost given up hope of ever finding anyone to pass it on to. Outside of a few old ladies in the Steubenville group, and an occasional nut Bob Martin and I might meet, there was nobody to even talk to about spiritual matters.

"Then in the Sixties, the zeitgeist changed. I had always brought young kids from town out to the farm so that they could get the city out of their hair--the country is a beautiful place to a kid. But what started happening in the late Sixties is that young people--college-age kids, some maybe a little younger, started gravitating out to the farm on their own. I didn't put the word out or anything, but of course I didn't discourage them either. Before you know it we were having regular gatherings on the weekends. Nothing formal, just sitting around, shooting the bull about philosophy. If circumstances were right, maybe I'd read a mind or two.

"I became really curious about why these kids were suddenly so open and aware about esoteric matters. Eventually, I realized that it was dope--LSD in particular--that was opening up their heads. They saw other dimensions that seemed just as real as this one. And what's more, acid seemed to give them an artificial intuition--they understood me.

"Well, I figured, maybe the time has come. With the Experience comes an obligation. So I ended up putting an ad in a couple of underground newspapers in New York and San Francisco, letting people know I was looking for sincere seekers who wanted to take part in a philosophic ashram." Rose smiled. "I didn't know what I was getting into."

"I heard you had a lot of bums and drifters show up," Lou said.

"Yeah, when I was lucky," Rose chuckled. "Most of the people who came around turned out to be dope addicts just looking for a place to crash. Once a couple of gypsies came and stayed in a trailer on my place. Told me they'd been students in a Gurdjieff group, and I thought maybe I'd finally found some people with potential. I discovered later they were running a prostitution business outside of town. I kicked them out, but before they left they burned down my trailer."

He laughed at the memory and spoke without animosity or, apparently, regrets.

"Is this when Ham and Wheeler came," I asked.

"Yes, it was about this time. They told me they'd previously been in the Krishna movement, but had given it up. They said the Krishnites were too closed-minded, and that they were looking for some kind of non-dogmatic ashram, a place where people of different beliefs could come and meditate and exchange ideas. And of course, this appealed to me because this is what I was trying to do, too.

"So anyway, I had the back farm, and since I had the family in town and was raising cattle on the other farm, I couldn't keep an eye on the place. The hillbillies were breaking the windows out of the house, and it was growing up like a jungle, so when Howard Wheeler suggested I rent the farm to them, I thought, sure, why not. Maybe something good would come out of it."

He opened his old black satchel and handed me a three-page legal document. "This is the original lease between Howard and me," he said.

Rose continued talking as I read. "I went to Lawrence Evans," he said, referring to an older, impeccable lawyer whose office was just a few doors down from ours. "I knew him from the naval reserves. I told him, 'Lawrence, be fair to both sides.' That's why I went to him. I knew he'd be fair."

As I read through the lease I was impressed by its efforts at impartiality, and disheartened by the vagueness and lack of landlord rights that resulted. Rose had given Wheeler a ninety-nine year lease on the property for a very fair price, with an option to purchase for one dollar. And while Rose unquestionably knew what he was after when he specified that it be used as a "non-dogmatic, open-minded spiritual ashram," I wondered if a judge or jury would have the patience or desire to draw the distinction between what Rose envisioned and what Ham and Wheeler had created. It was true, of course, that his two tenants had, in Rose's words "put on bedsheets and began chanting gibberish" the day after the lease was signed, but it would be difficult to prove that such action legally constituted fraud.

We could not count on any sympathy from the courts, either. While it was true that the locals harbored no love for the Krishnas, their opinion of Richard Rose was not much better, especially since they blamed him for letting the Krishnas get a foothold on the ridge in the first place. And though my experience as a Marshall County lawyer had been relatively brief, I'd seen enough to know that the Krishna's vast wealth had produced a formidable influence in the court system.

The one ray of hope was a rather straight-forward provision that required the tenants to pay the taxes on time or forfeit the lease. Rose, who was meticulous with all his paperwork, had original receipts which irrefutably demonstrated that the Krishnas were often years late in the payment of the taxes.

"They intentionally pay the taxes late," Rose explained, "hoping the property will come up for Sheriff's sale so they can buy it."

"The lease is pretty clear on that point," I said, handing the papers to Lou. "We should win on that point alone if we get a fair shake."

Lou began reading the lease. "Around here, that's a pretty big ‘if,’" he said slowly.

Two weeks later we filed a lawsuit seeking return of the property on four grounds: that Ham and Wheeler defrauded Rose when they said they were no longer Krishnas; that they did not pay the taxes on time as required by the lease; that they engaged in criminal activities on the property; and that Wheeler's assignment of the lease to New Vrindaban Community Inc., the Krishna's landholding corporation, violated the non-assignment provision of the lease. We had a good case, and by the time our court date arrived I was feeling almost confident, in spite of the powers arrayed against us.

But it was over in ten minutes. The Krishna's lawyers immediately moved for a pre-trial dismissal of the portion of our lawsuit dealing with the taxes. The judge not only quickly granted that motion but went ahead and threw out our entire suit as well. It would not be the last time we had reason to suspect that Krishna money and power had pre-empted justice in Marshall County.

Not long afterwards I received an unsolicited letter from an attorney for the Krishnas, offering to trade Rose's family farm for another tract of land a comfortable distance away from "Hare Krishna Ridge." The farm Rose would receive was almost twice as big, and, according to the letter, twice as valuable. I knew the offer would make for lively kitchen conversation and presented the letter to Rose that evening like I'd brought home a trophy fish.

After the usual search for his reading glasses, he sat down at the table and slowly read over the letter.

"They gotta be kidding," he muttered, slipping the offer back into the envelope and tossing it disdainfully in my direction. "They already offered me a million bucks for the place and I turned 'em down. Tell them to go to hell. Better yet, just ignore 'em."

There was also an interesting sidelight to this case that took on greater meaning many years later. In an early phase of the suit, we had a meeting with the Krishna's lawyers and they asked Rose a series of questions. At a certain point it appeared that the questioning was over. Then one of the lawyers asked Rose about his ex-wife, Phyllis. I thought it was a legitimate question since Phyllis' name also appears on the lease. But Rose took it as a direct threat to his family and came up out of his chair ready to do battle. Lou and I quickly worked to calm the situation, and although I played the part of Rose's loyal lawyer at the time, I secretly felt he had missed the mark and overstepped. I chalked it up to the "West Virginia mountain man" part of him and let it go at that.

But Rose might actually have sensed something deeper in the lawyers words that day. Years later, when the Krishna empire began to crack, I was told by one of the assistant U.S. attorneys that they had uncovered a Krishna plot to kill Rose in the aftermath of the suit we had filed to get his farm back. Though they had easily won the first round, the Krishnas apparently were fearful that Rose might persist and someday actually succeed in regaining the property that now had become the center of New Vrindaban.

As the enmity increased between Rose and the Krishnas, Rose became someone to whom local people would tell their stories about problems they were also having with the "Hairy Critters." And Lou and I, as the legal arm of Rose's feud, became the law office of choice if you had a beef with the Krishna's. Some of our cases were on behalf of Mister Rose, some were for other clients. One was somewhere in between.

"There's a woman out here to see you," my secretary said one day.

"Do I know her?"

"No, I don't think so. But she's with a friend of yours."

I walked into the waiting room. Mister Rose was there, sitting next to a gangly woman in her thirties, with short curly brown hair. Rose still tried to keep his distance from the office, and I wondered why he would bring this woman by unannounced.

When we got back to my office, he introduced her.

"This is Cheryl Wheeler. Howard Wheeler's wife."

"Soon-to-be ex-wife," she emphasized.

At Rose's urging, Cheryl began telling me her story. She had been initiated by Krishna founder Prabhupada in California during the Sixties. When Prabhupada decided that Howard Wheeler needed a wife, Cheryl had dutifully followed her guru's orders and moved to West Virginia where she and Wheeler were married. Years later they separated and Cheryl moved back to California where she filed for divorce. The divorce judge in California granted Cheryl temporary custody of her children, including an eight-year old son, Devin, who still resided at the New Vrindaban Community in West Virginia. She handed me a copy of the California court order, and continued to talk as I read.

"I came to Mister Rose," she said, "because I remembered him from when I first came here and the farm was just a broken down house. I don't know, it just seemed like he'd be a friend to somebody who needed help."

"From a purely legal standpoint, this is pretty straightforward," I said, looking up from the court order. "Based on this, a local judge should issue a Writ of Habeas Corpus, commanding the child to appear in Marshall County Circuit Court. Unless there's some compelling reason not to, the judge there would defer to the California order and your son can go home with you."

"This is not just any child at the commune," Rose said. "Ham will fight it with everything he's got."

"What do you mean?"

"My son is Keith Ham's protégé and constant companion," Cheryl said. "They eat together, travel together, and...sleep together." Her mouth tightened and she turned her head away for a moment.

I fought back feelings of anger and revulsion, but I wasn't shocked. I was aware of Keith Ham's long-standing homosexual relationship with Cheryl's husband, Howard Wheeler, and stories of child molestings at the commune were not uncommon. It came as no surprise that Ham's twisted mind would choose Wheeler's young son as the object of his perversion.

The next day Lou and I walked over to the judge's office and presented our Habeas Corpus Petition, which included a request for an immediate medical examination of the child to determine physical or sexual abuse. The judge impatiently scanned through our petition until he'd read enough to suddenly realize what it was about. Then he recoiled like we'd handed him a rattlesnake.

"Come back in fifteen minutes," he growled after regaining his composure. "I've got to think this one over."

We returned exactly fifteen minutes later, expecting the worst. The judge was gone, but surprisingly, his secretary calmly handed us the order we had presented, duly signed by the judge. Lou took the order to the Sheriff while I went back to the office to get Cheryl, who was to accompany the deputies when they picked up her son.

An hour passed, then two, with no word from either the officers or our client. Late in the afternoon Cheryl returned, alone.

"They knew we were coming!" she cried, slumping into a chair. "Someone tipped them off, and it had to be recent, because they didn't even have time to get their stories straight."

I called one of the deputies and he filled me in on the details.

"They had a bunch of stories, all of them bullshit," he said. "One teacher told us the boy was there a few minutes ago. Someone else said he hadn't lived there for years. Somebody else said he was out of town for the weekend. I'll tell you this," the deputy concluded, "that boy was there this morning, but you can be damn sure he's out of the state by now."

Over the next few days the Krishna community offered three different official explanations to the newspapers concerning the child's whereabouts at the time of the attempted pick-up. Everyone in Moundsville knew the Krishnas had hidden the boy, but nothing could be done. Without physical possession of the child, our Habeas Corpus petition was useless.

Matters did not improve when we began the process to have Marshall County recognize our client's right to custody of her son. Cheryl Wheeler, already distraught over the disappearance of her child, was dumbfounded at the treatment we received in court during the first scheduled hearing. The judge routinely granted every motion made by the Krishna's lawyers, and disdainfully overruled every request Lou and I made, repeatedly referring to us as "boys" in the process. It did not go well.

After the hearing, Cheryl vented her frustrations to a newspaper reporter. She expressed her belief that her child had been sexually molested, and said that the judge in the case was obviously partial to her son's kidnappers. Her interview appeared in the paper the following morning.

When Lou and I arrived at the office the next day, our secretary had already heard from the judge. He wanted to see us. Now.

Awaiting us in the court chambers were the Krishna's team of attorneys, a court reporter, and one seething judge.

"So your client thinks I'm a crook?" he said in carefully controlled tones, his lips tightening around each word.

Lou and I said nothing.

"You boys think you're going to try this case in the newspapers? Okay, we'll just put the newspapers into the trial."

He then read the entire newspaper article into the record, which he said would be sent to the State Bar Disciplinary Committee immediately after the hearing. Then he tossed the newspaper in our direction.

"Where's your client? I have a few words to say to her, too."

"She's in hiding because she fears for her life," Lou said, looking directly at the Krishna's lawyers.

"Well I can't answer to your client's fears, but I'm the judge here, and I'm running this court. I want to know the whereabouts of your client. Now."

"That's privileged information and we're not at liberty to disclose it," I said.

The judge picked up the phone and spoke to his secretary. She appeared a few moments later with a copy of the Attorney Cannon of Ethics. The judge opened it and read into the record the part that said an attorney must obey the mandates of the court.

"Now," he said, leaning forward in his chair until he was just a few feet from our faces, "I'm ordering you as attorneys practicing before the bar of this court to tell me where your client is."

"We can't do that," Lou said.

The judge slammed the book shut. "Make a transcript of these proceedings," he snapped to the court reporter. With that the hearing was adjourned.

I got in my car and drove straight to Benwood to tell Rose what had transpired. When I entered the kitchen I got the impression he'd been waiting for me.

"Well, what happened?" he said.

I didn't bother to ask how he knew that something had happened, I just launched straight into a blow-by-blow description of our inquisition, and its possible ramifications. The longer I talked the madder Rose seemed to get. Encouraged, I kept on talking. If there was to be a "round two" with the judge it appeared I would not only have God on my side, but a wrathful and vengeful God to boot. When I stopped talking, Rose spoke evenly, but with great force.

"You lost."

I was stunned. "Lost? What...?"

"You let that big bloat intimidate you, and then you just walked away with your tail between your legs, worried about what else he might do to you." He shook his head. "I would have expected more out of you."

I couldn't believe what I was hearing.

"What the hell else could we have done?" I cried out, forgetting myself in my emotions.

"If you're in the right, you don't just run away. Even if it's hopeless, you force yourself to fight. When you're in the right there are no minor battles, no occasions for retreat. You fight with everything you have, every time. That way the power of your conviction will deter opponents with weaker motivations than yours. You fight, or you die in shame. Or worse--you live the rest of your life as a coward."

There were more words, lots of words, but I didn't really hear them. I felt as if my allies were attacking me. I didn't know how or where to make my stand.

"I don't understand, Mister Rose," I finally replied. "I just don't understand."

"Yes you do," he said. "You were right and he was wrong, but you're the one who ran away. You understand that don't you?"

"He's a judge, for godsake..."

"I don't give a damn and you shouldn't either! If you can't stand up to an earthly phantom in a black robe, what makes you think you're ready to become the Absolute?"

The next morning Lou and I asked for a private meeting with the judge--no court reporter--which he quickly granted, thinking, I'm sure, that we'd considered the possible consequences and were now willing to tell him what he wanted to know. Instead we told him what we should have told him the first time.

As he sat stunned behind his huge desk, his face becoming more flushed with each word, we told him that we not only agreed with and supported everything our client said in the newspaper, but that we strongly suspected him of being corrupt. We said we knew he was the one who tipped off the Krishna's in time to have Devin Wheeler kidnapped, and that we would do everything in our power to prove it. We told him several other things and when we were finished we stood up and left, solid on the outside, shaking to the core.

Cheryl Wheeler never regained custody of her son. We found out later that after Devin was whisked away from the commune that day, he was taken to a Krishna compound in Mexico where he remained until Cheryl Wheeler gave up her efforts to be awarded custody. Then he was brought back to New Vrindaban where he again became Keith Ham's--Swami Kirtanananda's--constant companion.

As a footnote to this case, twelve years later when Ham was indicted on federal racketeering charges the indictment also accused Ham of kidnapping Devin Wheeler to prevent the authorities from taking Wheeler into custody and thereby discovering Ham's sexual relations with the boy. During his testimony, Ham admitted receiving a phone call warning him that the authorities were coming to pick up the child, but the United States Attorney who was cross-examining Ham never asked him who had made the call or provided the information.

As time went on and word got out about the Cheryl Wheeler case, our office became a beacon for disaffected Krishnas from all over the country. Over the years we were phoned or visited by dozens of devotees with a cornucopia of complaints, from petty disputes over land or money, to desperate people like Cheryl Wheeler with tales of sordid sex, beatings, even murder. These visits ceased to be novelties and eventually grew into burdens. The disaffected devotees who appeared in our waiting room--and scared our other clients--were always short of money and equally short of the resolve necessary to withstand the demands of legal process. Eventually we grew tired of being used as weapons of revenge, but we never closed our doors to them, hoping that someday someone would come in who could crack the stranglehold that the Krishnas held on the legal and political community. One day that someone finally showed up. His name was Steve Bryant.

16

КРИШНАИТЫ

Когда я еще только начинал развивать мою практику, Роуз никогда не просил меня заниматься юридическими делами для группы. До того, как ко мне присоединился Лу, за нашими профессиональными услугами он не обращался. То ли Роуз ждал, когда я встану на ноги, то ли на самом деле это Лу внушил ему доверие, – как бы то ни было, это случилось как раз в то время, когда вражда между Роузом и кришнаитами стала разгораться. Роуз никогда не выражал однозначного сожаления по поводу своего решения сдать «старую» ферму Кейту Хэму и Ховарду Уилеру, даже при том, что они солгали ему насчет своих намерений и в итоге превратили её в разраставшуюся Харе Кришна-империю, поджимавшую его ферму со всех сторон. Нью-Вриндаван сообщество, как оно называлось, использовало аренду роузовой фермы в качестве основы для приобретения большинства окрестных ферм и постройки «Дворца Золота», внушительного сооружения, облицованного двумя сотнями белого итальянского и голубого канадского мрамора, с куполом, покрытым двадцатичетырехкаратным золотом.

«В некотором смысле иметь соседями кришнаитов лучше, чем деревенских,» – как-то сказал Роуз. – «По крайней мере они не напиваются и не крадут радиаторы из грузовиков.»

Но с годами трения усилились. Бывали незначительные споры насчет заборов и скота, но, когда богатство и мощь Нью-Вриндавана возросли, его лидеры стали более уверенными и наглыми.

Как-то, когда Роуз расспрашивал о нескольких пропавших козах, Хэм, который впоследствии изменил свое имя на Свами Киртанананда Бхактипада, сказал: «Даже если мы их и взяли, вы ничего с этим не сделаете. Мы вас окружили.»

Постепенно Роуз стал просить меня посредничать в этих разногласиях и я делал кое-какие звонки. Но кришнаитские адвокаты не реагировали на мои угрозы судебного преследования и почти провоцировали меня потащить их клиентов в суд. Когда пошли слухи, что я адвокат противоположной стороны в этих спорах, приверженцы Кришны при встрече стали бросать на меня мрачные взгляды и в лицо называть демоном. Эти мелкие пограничные склоки оказались только прелюдией.

По мере того, как инциденты возрастали, Роуз уделял кришнаитам всё больше внимания. Чуть ли не каждый вечер на кухне он говорил о проблемах с ними или делился новыми слухами о том, что на самом деле происходит внутри сообщества Нью-Вриндавана. Сплетни и истории о проституции, обороте наркотиков, насилии над детьми и прочих преступлениях были общим местом. Не единожды я ему предлагал, если он захочет, – мы с Лу попытаемся на законных основаниях вернуть его ферму, но никогда не получал определенного ответа. Он говорил что-то вроде такого: «знаю, у вас, парни, нет времени», или «ну, если у вас как-нибудь будет время, можно над этим подумать».

И вот, как-то, когда я работал за столом в своем кабинете, я услышал в приёмной знакомый голос.

«Лу и Дэйв здесь?» – Это был Роуз. Я онемел от удивления. Прежде он никогда не бывал в офисе и, по сути, это было его пунктиком, который он объяснял тем, что он не хочет, чтобы его репутация эксцентрика отразилась на нашей практике. Я вскочил с кресла и очутился в приёмной еще до того, как секретарша закончила спрашивать, назначено ли ему. Лу, похоже, сделал то же самое. Мы выскочили одновременно.

Несмотря на то, что стоял теплый осенний день, Роуз был в длинном шерстяном пальто.

«Я был рядом с городом и подумал: дай-ка загляну к вам, парни,» – сказал он. – «Я сегодня принял ванну и не хотел, чтоб это было зазря.»

Мы с Лу нервно расхохотались. Наша секретарша остолбенело взирала на сцену.

«Проходите, садитесь,» – сказал Лу.

Мы зашли в кабинет Лу, более просторный, чем мой, и сели – Лу за свой стол, мистер Роуз и я в кресла для посетителей. Роуз оглядел кабинет Лу, задержавшись на нескольких предметах искусства, которыми Лу украсил помещение, само по себе унылое и непримечательное.

«Славное местечко у вас,» – сказал Роуз, одобрительно кивая.

«Нам удобно,» – ответил Лу, – «но, в-общем – дыра.»

«Не сравнить с кабинетами, характерными для адвокатов округа Маршалл,» – сказал Роуз. – «Вот то уж точно дыры. Комнаты на втором этаже, провонявшие спиртным и сигаретами. Половину времени приходилось приводить их в чувство, чтобы поговорить с ними. И тогда они мигом надевали профессиональные маски и снисходительно смотрели на тебя, как на насекомое, которому они готовы сохранить жизнь, если докажешь, что стоишь их времени, и если заложишь ферму, заплатить им сумасшедший гонорар...»

Он замолчал и вновь оглядел кабинет. – «Скажу вам, парни, что вы другие.»

Мы посидели в молчании некоторое время. Настал момент для разговора о цели его визита.

«Я вчера был в магазине и наскочил на Боба Барки,» – сказал он. У Барки была ферма недалеко от роузовой и они с Бобом были давними друзьями. Тут Роуз начал было пересказывать длинную историю его дружбы с Бобом, хотя мы её слышали неоднократно.

«Ну, да ладно, вы уже знаете это всё. А дело в том, что я поговорил с Бобом насчет кришнаитов и моей старой фермы. И он сказал: “Тебе следовало бы нанять тех новых адвокатов в городе и выяснить, нельзя ли вернуть ферму обратно.” Я ответил ему, что это неплохая мысль и я с этим разберусь.»

Он немного помолчал и поглядел на нас. – «Ну, что вы думаете? Стоит ли попробовать?»

На мгновение мной овладело замешательство и неуверенность. Конечно, он знал, что я ухвачусь за любой шанс помочь ему или группе. Или не знал? И почему он выбрал такое время и такую манеру задать вопрос? Забыл он что ли, как я сам предлагал помочь забрать ферму? Или неопытность, нерешительность или ненадежность с моей стороны удерживали его от принятия этих предложений? Была ли его сдержанность как-то связана с его долго державшимся отказом принимать от меня еду и вообще всё, что я предлагал?

Но эти мысли быстро исчезли. «Абсолютно, мистер Роуз,» – энергично сказал я. – «Мы можем начать работать прямо сейчас.»

«Отлично. С чего начнем?»

Лу достал блокнот и заговорил в своей обычной методической манере. – «Просто рассказывайте нам всё с самого начала, мистер Роуз, а мы будем спрашивать, если что-то нужно прояснить.»

Мы и раньше слыхали эту историю, но теперь это было общением адвокатов и клиента в офисе, отчего она предстала более упорядоченной и хронологичной.

«Был 1967 год, я думаю, когда я разместил рекламу в “Сан-Франциско Оракл”. Вероятно прошло лет двадцать со времени моего Опыта и я почти потерял надежду, что когда-нибудь найду кого-то, кому его передать. За исключением нескольких старушек в стьюбенвильской группе и случайного психа, которого Боб Мартин или я могли повстречать, не было никого, с кем хотя бы поговорить на духовные темы.

Затем, в шестидесятые дух времени переменился. Я всегда брал детей из города на ферму, чтобы они отряхнулись от городской атмосферы, – деревня прекрасное место для детей. Но вот что стало происходить с конце шестидесятых: молодежь студенческого возраста, а кто-то и моложе, потянулись на ферму по собственному почину. Я никак их не приваживал или что-то такое, но, разумеется, и не расхолаживал. Не успел я опомниться, как уже у нас образовались регулярные сборища по выходным. Ничего формального, просто сидение кружком и философская болтовня. Если сходились условия, я прочитывал мысли в одной-двух головах.

Меня стало занимать не на шутку, с чего бы вдруг эти ребята были так открыты и осведомлены в эзотерических материях. Наконец, до меня дошло, что это наркотики, в частности, ЛСД, открывали им умы. Они видели другие измерения, которые казались такими же реальными как это. И в добавок, кислота, по-видимому, давала им искусственную интуицию – они меня понимали.

Ну, и я решил, что, должно быть, пришло время. Ведь с Опытом приходит и обязательство. Так что кончилось тем, что я поместил рекламу в пару андерграундных газет в Нью-Йорке и Сан-Франциско, в которых сообщал, что ищу искренних ищущих, которые хотели бы стать членами философского ашрама.» – Роуз улыбнулся. – «Я не представлял, во что вляпываюсь.»

«Я слышал, к вам перезаглядывала уйма бездельников и бродяг,» – сказал Лу.

«Да уж, в этом мне повезло,» – фыркнул Роуз. – «Большинство из появлявшихся были нариками, которые искали места пережить ломку. Однажды заявилась пара цыган и поселилась в трейлере на ферме. Сказали мне, что они ученики гурджиевской группы, и я решил, что, может быть, я, наконец, нашёл людей с потенциалом. А позже я выяснил, что они были сутенёрами в пригороде. Я их вышвырнул, но перед тем они спалили мой трейлер.»

Он хохотал, вспоминая, и говорил беззлобно и без видимых сожалений.

«Тогда и появились Хэм и Уилер?» – спросил я.

«Точно, тогда примерно. Они сказали, что раньше принадлежали движению Кришны, но оставили его, поскольку у кришнаитов слишком закрытые умы. Что теперь они ищут какой-нибудь недогматический ашрам, место, куда люди различных верований могли бы приходить медитировать и обмениваться идеями. И это, понятно, привлекло меня, потому что я сам пытался сделать то же самое.

Ну, вот, у меня была старая ферма, и так как моя семья жила в городе, а скот я держал на другой ферме, то у меня не было возможности приглядывать за ней. Деревенские повыбивали окна в доме, там всё позарастало как в джунглях, так что, когда Ховард Уилер предложил сдать ферму им, я подумал: почему бы нет? Может, из этого что и выйдет путное.»

Он открыл свой старый чёрный ранец и подал мне трехстраничный нотариальный документ. «Это оригинал договора между Ховардом и мной,» – сказал он.

Пока я читал, Роуз продолжал говорить. – «Я отправился к Лоуренсу Эвансу,» – сказал он, называя старого, безупречного адвоката, чей офис располагался несколько дверей от нашего. – «Я знал его по военно-морским сборам. Я сказал ему: “Лоуренс, будь беспристрастен к обеим сторонам”. Вот почему я пошел к нему. Я знал, что он сделает по справедливости.»

Прочтя договор, я был впечатлён его стремлением к беспристрастности, выразившемся в неопределенности и нехватке прав арендодателя, отчего моя надежда угасла. Роуз предоставлял Уилеру девяностодевятилетнюю аренду на владение за вполне приличную цену с возможностью выкупа за один доллар в конце срока. И хотя Роуз, безусловно, знал, что имел в виду, когда определил целью аренды «недогматический, открытых умов духовный ашрам», я усомнился, что у судьи или присяжных достанет терпения и желания выяснять разницу между тем, что представлял себе Роуз, и что создали Хэм и Уилер. Разумеется, было правдой и то, что два его съемщика, как выразился Роуз, «облачились в простыни и начали распевать тарабарщину» на следующий день после подписания аренды, но было бы трудно доказать, что это действие явилось мошенничеством с юридической точки зрения.

Мы не могли рассчитывать ни на малейшее сочувствие суда. Хотя местные и не питали любви к кришнаинтам, их мнение о Ричарде Роузе было не лучшим, особенно потому, что ему вменялось то, что это он предоставил кришнаитам возможность закрепиться на кряже. И при том, что мой опыт как адвоката округа Маршалл был относительно невелик, мне было достаточно ясно, что колоссальное богатство кришнаитов имело на судебную систему труднопреодолимое влияние.

Единым лучом надежды скорее было то, ясно определенное, условие, что съёмщики обязаны платить налоги вовремя, иначе лишаются аренды. Роуз, бывший педантичным во всех бумажных делах, имел оригинальные квитанции, которые неопровержимо демонстрировали, что кришнаиты часто на годы запаздывали с уплатой налогов.

«Они нарочно платят налоги с опозданием,» – пояснил Роуз, – «надеясь, что владение пойдет с молотка на аукционе шерифа и они его купят.»

«Аренда совершенно ясна в этом пункте,» – сказал я, передавая бумаги Лу. – «По справедливости мы должны выиграть по одному этому пункту.»

Лу стал читать договор. «Насчет этого есть слишком много “если”,» – проговорил он медленно.

Через две недели мы вчинили иск, требуя вернуть владение на четырех основаниях: что Хэм и Уилер обманули Роуза, заявив, что они больше не кришнаиты, что он не платили налоги вовремя, как это требовалось договором, что во владении они занимаются преступной деятельностью и что передача Уилером владения обществу «Нью-Вриндаван», кришнаитской землевладельческой корпорации, нарушило условие договора о непередаче прав. У нас были неплохие шансы, и, к тому времени как приблизился суд, я был почти уверен в победе, невзирая на силы, ополчившиеся против нас.

Но всё кончилось в десять минут. Адвокаты кришнаитов немедленно выдвинули досудебное опровержение той части нашего иска, которая касалась уплаты налогов. Судья не только по-быстрому принял это ходатайство, но и пошёл дальше, отклонив целиком весь иск. Это был не последний случай, когда мы имели основание подозревать, что деньги и власть кришнаитов покупают юстицию в округе Маршалл.

Вскоре я получил инициативное письмо от кришнаитского адвоката, в котором предлагалось продать семейную ферму Роуза ради другого участка на изрядном удалении от «Харе Кришна Кряжа». Роуз получал ферму, почти вдвое большую, и, согласно письму, в два раза дороже. Я знал, что это предложение – повод для оживленного разговора на кухне и в тот же вечер показал Роузу письмо так, словно притащил домой пойманную рыбину.

После обычного поиска очков для чтения, он сел за стол и медленно прочел письмо.

«Да они смеются,» – пробормотал он, засовывая письмо обратно в конверт и пренебрежительно швыряя его ко мне. – «Они уже предлагали мне миллион баков за это место и я указал им на дверь. Скажи им, пусть идут к черту. Хотя нет, лучше просто игнорируй.»

В связи с этим случаем был интересный момент, приобретший большое значение много лет спустя. На раннем этапе иска у нас была встреча с кришнаитскими адвокатами и они задали Роузу ряд вопросов. В определенный момент вопросы, как будто, закончились и тут один из адвокатов спросил Роуза о его бывшей жене, Филис. Я решил, что это законный вопрос, поскольку имя Филис также фигурировало в договоре. Но Роуз принял это за прямую угрозу его семье и вскочил со стула, готовый к схватке. Мы с Лу быстро успокоили ситуацию, но, хотя я и был тогда адвокатом на стороне Роуза, про себя счёл, что он промахнулся и вышел за рамки. Я списал это на «горца из Западной Вирджинии» в нём и выбросил из головы.

Но Роуз, возможно, почувствовал нечто большее в словах адвоката в тот день. Спустя годы, когда империя кришнаитов стала давать трещины, один из государственных прокуроров Соединенных Штатов рассказал мне, что стало известно о плане кришнаитов убить Роуза, вследствие иска, которым мы затребовали ферму назад. Несмотря на то, что они легко выиграли первый раунд, кришнаиты, очевидно, боялись, что Роуз проявит упорство и однажды и в самом деле вернет владение, которое уже стало центром Нью-Вриндавана.

В то время как росла распря между Роузом и кришнаитами, Роуз сделался тем, кому местные жители жаловались на проблемы, возникавшие у них с «волосатыми зверушками». И Лу, и я, будучи правовым олицетворением роузовой вражды, стали выбором номер один, если у кого-то были претензии к кришнаитам. Какие-то из наших дел были в пользу мистера Роуза, а какие-то – других клиентов. Одно занимало промежуточное положение.

«Тут вас женщина хочет видеть,» – как-то сказала мне секретарша.

«Я её знаю?»

«Нет, не думаю. Но она знакомая вашего друга.»

Я прошел в комнату ожидания. Там мистер Роуз сидел рядом с долговязой женщиной за тридцать с каштановыми короткими кудряшками. Роуз по-прежнему старался держаться от офиса подальше, и я удивился, что заставило его привести эту женщину без предупреждения.

Когда мы зашли ко мне в кабинет, он представил её. – «Это Шерил Уилер, жена Ховарда Уилера.»

«Скоро буду бывшая жена,» – подчеркнула она.

В ответ на приглашение Роузом, она начала рассказывать свою историю. В шестидесятых ее инициировал в Калифорнии основатель кришнаизма Прабхупада. Когда Прабхупада решил, что Ховарду Уилеру нужна жена, Шерил послушно последовала распоряжениям своего гуру и переехала в Западную Вирджинию, где они с Уилером поженились. Спустя годы они разлучились, Шерил вернулась в Калифорнию, где начала развод. Судья по разводу в Калифорнии дал Шерил временное опекунство над её детьми, включая восьмилетнего сына Девина, который всё ещё жил в общине Нью-Вриндавана в Западной Вирджинии. Она дала мне копию решения калифорнийского суда и продолжила рассказ, пока я читал.

«Я пришла к мистеру Роузу,» – сказала она, – «потому что помнила его с моего первого приезда сюда, когда ферма была просто полуразрушенным домом. Не знаю, но только он мне показался другом каждому, кому нужна помощь.»

С чисто юридической точки зрения это абсолютно ясное дело,» – сказал я, поднимая глаза от решения. – «Основываясь вот на этом, местный судья должен выдать распоряжение о представлении ребенка в суд округа Маршалл. Если для обратного нет веских причин, судья признает калифорнийское решение действительным и ваш сын сможет ехать с вами домой.»

Это не просто какой-то ребенок в коммуне,» – сказал Роуз. – «Хэм будет бороться, как только сможет.»

«Что вы имеете в виду?»

«Мой сын – протеже Кейта Хэма и постоянный спутник,» – сказала Шерил. – «Они вместе едят, вместе путешествуют и... спят вместе.» Она сжала губы и отвернула голову.

Я боролся с чувством ярости и отвращения, но не был шокирован. Мне было известно о длительных гомосексуальных отношениях между Кейтом Хэмом и супругом Шерил, Ховардом Уилером, и истории об изнасиловании детей не были чем-то необычным. Было не удивительно, что извращённый ум Хэма избрал маленького сына Уилера объектом домогательств.

На следующий день мы с Лу прошли в кабинет судьи и подали наше ходатайство о представлении в суд, которое включало требование немедленного медицинского обследования ребенка, чтобы установить психическое или сексуальное злоупотребление. Судья нетерпеливо скользил взглядом по нашему ходатайству, пока не прочел достаточно, чтобы понять его суть. Тогда он отшатнулся, будто мы коснулись его гремучей змеёй.

«Вернитесь через пятнадцать минут,» – прорычал он после того, как восстановил самообладание. – «Я должен над этим подумать.»

Мы вернулись ровно через пятнадцать минут, ожидая худшего. Судьи не было, но, удивительно: его секретарша спокойно передала нам требуемый ордер, должным образом подписанный судьёй. Лу поехал с ордером к шерифу, а я вернулся в офис забрать Шерил, чтобы она сопровождала приставов при изъятии её сына.

Прошёл час, два – никаких известий ни от офицеров, ни от клиентки. Далеко после обеда Шерил вернулась одна.

«Они знали, что мы придём!» – закричала она, падая в кресло. – «Кто-то их предупредил и совсем недавно, потому что они даже не успели согласовать свои истории.»

Я позвонил одному из приставов и он всё рассказал в подробностях.

«Они нарассказывали кучу всего, но всё была чепуха,» – сказал он. – «Один учитель сказал нам, что мальчик был здесь несколько минут назад. Кто-то ещё сказал, что его тут нет уже несколько лет. Ещё кто-то сказал, что он уехал за город на выходные. Я вот что вам скажу,» – заключил пристав, – «мальчик был там этим утром, но можете быть уверены как дважды два, – его уже нет в штате.»

В течение последующих нескольких дней кришнаитской общиной были предложены три различные официальные объяснения газетам касательно местонахождения ребенка во время попытки его забрать. В Маундсвиле было известно каждому, что кришнаиты спрятали ребенка, но поделать ничего нельзя было. Без физического наличия ребенка наш ордер на осмотр был бесполезен.

Дела не стали лучше, когда мы начали процесс признания округом Маршалл права нашей клиентки на опекунство над ее сыном. Шерил Уилер, и так потерявшая равновесие из-за пропажи ее сына, была огорошена приёмом, который мы встретили в суде во время первых слушаний. Судья неуклонно принимал каждое ходатайство, сделанное кришнаитскими адвокатами, и пренебрежительно отклонял любой запрос, сделанный Лу или мной, неоднократно при этом назвав нас «ребята». Дело не шло.

После слушаний Шерил излила свои фрустрации газетному репортеру. Она выразила уверенность, что ее ребенок был изнасилован и сказала, что судья этого дела, очевидно, участвовал в похищении её сына. Её интервью появилось в газете на следующее утро.

Когда мы с Лу в тот день прибыли в офис, наша секретарша уже имела разговор с судьей. Он хотел нас видеть. Немедленно.

В суде нас ждали группа поверенных от кришнаитов, протоколист и взведенный судья.

«Итак, ваша клиентка думает, что я проходимец?» – сказал он старательно контролируя голос и сжимая губы после каждого слова.

Лу и я промолчали.

«Вы, ребята, думаете у вас выйдет пробить это дело в газетах? Окей, мы просто позовем газеты в суд.»

Тут он под запись прочёл целиком газетную статью, которая, как он сказал, будет послана в дисциплинарную комиссию адвокатов штата сразу после слушаний. Затем он швырнул газету в нашем направлении.

«Где ваша клиентка? Для неё у меня тоже есть несколько слов.»

«Она скрывается, поскольку опасается за свою жизнь,» – сказал Лу, глядя в упор на кришнаитских адвокатов.

«Ладно, я не отвечаю за страхи ваших клиентов, но я здесь судья и я веду это заседание. Я хочу знать местопребывание вашей клиентки. Теперь же.»

«Это конфиденциальная информация и у нас нет полномочий её раскрыть,» – сказал я.

Судья снял трубку и позвал свою секретаршу. Она вскоре появилась с «Адвокатским Этическим Каноном» в руках. Судья его открыл и прочел под запись ту часть, где говорится, что адвокат должен повиноваться распоряжениям суда.

«А теперь,» – сказал он, наклонившись вперед из своего кресла так, что оказался в нескольких футах от наших лиц, – «я приказываю вам, как практикующим адвокатам, перед собранием этого суда сказать мне, где ваша клиентка.»

«Мы не можем,» – сказал Лу.

Судья с треском захлопнул книгу. «Сделайте расшифровку этого заседания,» – бросил он протоколисту. На этом слушание было отложено.

Я сел в машину и поехал прямо в Бенвуд, рассказать Роузу, что происходит. Когда я вошел в кухню, у меня возникло впечатление, что он ждал меня.

«Ну, что случилось?» – спросил он.

Я не стал тратить время на выяснение, как он узнал, что то-то случилось, а просто выложил доскональный пересказ нашего допроса с пристрастием и его возможных последствий. Чем дольше я говорил, тем в большую ярость, казалось, Роуз впадал. Вдохновленный этим, я продолжал рассказывать. Если бы состоялся «второй раунд» с судьей, то, похоже, чтобы карать, на моей стороне был бы не просто Бог, а разъяренный и мстительный Бог. Когда я замолчал, Роуз проговорил уравновешенно, но с большой силой.

«Ты проиграл.»

Я оторопел. «Проиграл? Что...?»

«Ты позволил этому большому крючкотвору застращать тебя, и потом ты просто убежал, держа хвост промеж ног и трясясь: что ещё он может мне сделать?» – он покачал головой. – «Я ждал от тебя большего.»

Я не мог поверить, что слышу это.

«Какого чёрта мы ещё могли сделать?» – крикнул я, потеряв себя в эмоциях.

«Если твоё дело правое, просто так ты не убежишь. Даже если оно безнадёжно, ты заставишь себя бороться. Когда ты прав, нет второстепенных битв, нет возможностей отступить. Каждый раз ты борешься изо всех сил, что у тебя есть. Тогда мощь твоей убежденности остановит противников, у которых мотивация слабее твоей. Ты или борешься, или умираешь в позоре. Или хуже – остаток жизни ты проводишь как трус.»

Были ещё слова, много слов, но я уже не слышал их. Я чувствовал себя так, словно был атакован своими же союзниками. Я не знал, как и где защититься.

«Не понимаю, мистер Роуз,» – наконец сказал я. – «Я просто не понимаю.»

«Нет, понимаешь,» – сказал он. – «Ты был прав, он – нет, но убежал-то ты. Понимаешь это, не так ли?»

«Он судья, ради бога...»

«Да мне плевать, и тебе – тоже должно быть! Если ты не можешь выстоять перед земным фантомом в черной хламиде, как ты можешь думать, что ты готов стать Абсолютом

На следующее утро Лу и я попросили приватной встречи с судьей, без протоколиста, на которую он тут же согласился, полагая, я уверен, что, рассмотрев возможные последствия, мы решили сказать ему то, что он хотел. Вместо этого мы сказали ему то, что должны были сказать в тот раз.

Пока он, ошеломлённый, сидел за своим огромным столом, всё более краснея при каждом слове, мы сообщили ему, что не просто согласны и поддерживаем всё, что наша клиентка сказала газете, но и что мы серьёзно подозреваем его в коррупции. Мы сказали, что нам известно, что это он вовремя предупредил кришнаитов, чтобы Девина Уилера похитили, и что мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы это доказать. Мы сообщили ему и некоторые другие вещи, и, когда мы закончили, мы выстояли перед его реакцией и вышли, сильные снаружи, трясущиеся внутри.

Шерил Уилер так никогда и не вернула опекунство над сыном. Позже мы выяснили, что после того, как Девин исчез из коммуны в тот день, его перевезли в кришнаитское поселение в Мексике, где он оставался, пока Шерил Уилер не отказалась от попыток получить опекунство. Затем он был привезен обратно в Нью-Вриндаван, где опять стал постоянным спутником Кейта Хэма – Свами Киртанананды.

Как примечание к этому делу. Двадцать лет спустя, когда Хэм обвинялся в шантаже федеральными властями, ему было также предъявлено обвинение в похищении Девина Уилера, чтобы воспрепятствовать властям передать Уилера опекуну, а также выявить его сексуальную связь с мальчиком. По его свидетельству Хэм принял телефонный звонок, предупредивший его о намерении властей забрать ребенка, но прокурор Соединенных Штатов, который проводил перекрестный допрос, так и не спросил его, кто сделал звонок и передал информацию.74

Со временем, когда разошлась молва о деле Шерил Уилер, наш офис сделался чем-то вроде маяка для разочаровавшихся кришнаитов со всей страны. Годами к нам звонили и приходили десятки последователей: от истцов с мелкими спорами по поводу земли или денег и до отчаявшихся людей как Шерил Уилер с рассказами о грязном сексе, побоях, даже убийстве. Эти визиты утратили новизну и в конце-концов стали бременем. Недовольным последователям, появлявшимся в нашей приемной и распугивавшим остальных клиентов, всегда недоставало денег, а равно и решимости выдержать требования правового процесса. В итоге мы устали быть орудием для мести, но никогда не закрывали для них нашу дверь, в надежде, что когда-нибудь в неё войдет тот, кто одолеет насилие, которое кришнаиты осуществляли над правовым и политическим обществом. Однажды этот кто-то, наконец, появился. Его звали Стив Брайант.


SEVENTEEN

Murder

I had been out of the area for a couple weeks in late October and when I returned I went in to see Lou. He was uncharacteristically animated.

"Did you see this article?" he said. The Wheeling News Register was spread out on his desk, and I wondered what that particular paper could have to say that would excite anyone, let alone phlegmatic Lou.

I walked over to his desk, and was startled to see the headline at the top of the second section: "Former Krishna Devotee Claims Swami Bogus." The Wheeling paper, whether through inclination or intimidation, was extremely pro-Krishna, and rarely printed anything negative about them. Sometimes we would read of a Krishna murder or defection in the Pittsburgh, Columbus, or even Philadelphia paper, but there would be no coverage in the local news.

"It's Bryant," Lou said.

"Who's Bryant?"

Lou looked at me quizzically, then realized that I really didn't know.

"Steve Bryant. That's right, you weren't here when he first came to town."

Lou filled me in. Bryant, a disenchanted Krishna devotee had dropped by the office in early August while I was on vacation.

"He was off the deep end, of course," Lou said, "but in a coherent sort of way. While he was talking it occurred to me he could probably make it in the real world."

Lou went on to tell me that Bryant had kicked around a number of Krishna communities, then had settled in New Vrindaban a year or two before. Bryant imported and crafted Indian jewelry, and his Ford van served as a kind of mobile metal shop and crafts store. Most of his customers were in California, and earlier in the year he had traveled west on a business trip, leaving his wife, stepson, and two toddler children at New Vrindaban.

"Anyway, while Bryant was in California, Ham initiated his wife," Lou went on. "That really made him angry. Bryant spent an hour explaining to me why it was such a big deal to him. Apparently, in the Hindu culture a wife's primary master is her husband, and the guru is supposed to work through the husband if he wants to bring the wife into the fold. That's all he really wanted to talk about. He just kept quoting Prabhupada on the letter of the law and rambling on about Ham going too far this time."

"So where did you leave it with him?"

"Nowhere, really. He was pretty manic, and didn't have any real goal in mind, so I just tried to get him out of the office as soon as I could. But it looks like he's back." Lou held out a pink message slip. "You can talk to him if you want to."

I shrugged. "Doesn't sound like he's got much to go on."

I took the message anyway and read it. Bryant had called our office from the county jail and asked for me.

"What’s he doing in jail?"

"Protective custody," Lou said with a slight smile. "Read the article. I think you'll find it interesting."

I returned to my office with the newspaper. I expected the News Register to paint Bryant as a fanatic, but the writing was surprisingly even-handed. It confirmed the reason for his disenchantment with the Swami, and reported that Bryant had returned to Moundsville to expose the Swami as a false guru. Most of Bryant's accusations were doctrinal: the Swami was untrue to Vedic teachings and the directions of their beloved deceased guru, Prabhupada. But at the very end of the article, almost as a throw-away, there were additional allegations. Bryant claimed to have evidence of "drug dealing, child abuse, and murder." I put the article in my pocket and quickly headed for the Marshall County Jail.

I was led into the attorney visiting room and a few minutes later Bryant was brought in, wearing the standard blue jumpsuit all inmates were issued. The overall impression I got was one of incongruity. He looked like neither a Krishna devotee nor a convict. He was tall, blonde, and fairly good looking. What kept him from being truly handsome was a touch of goofiness in his face and smile, the same quality of expression that made him look out of place in jail.

I introduced myself and he seemed pleased and amused that I'd come. He placed the bulging manila envelope he'd brought onto the table, then offered me his long, slender hand. As a rule, I avoided shaking hands with inmates. I didn't like to extend a hand in friendship before I knew what kind of client I was dealing with. Besides, I was just squeamish enough to worry about where those hands might have been a few minutes before. But there was something about Bryant that made me let down my guard and shake his hand.

"You're becoming something of a celebrity in these parts," I said.

His smile broadened. "Yeah, I've been getting the word out. The TV crews were here this morning doing an interview. One of the guards promised he'd tape it for me tonight."

"What did you tell them?"

"Just the highlights. Whatever I could think of that would get Kirtanananda worked up if he saw it." He smile disappeared. "There's no way I could tell it all in a short interview. I know things you wouldn't believe."

"About the Swami?"

"Swami?" he spit the word out like a bitter seed. "What a laugh. He doesn't have a spiritual bone in his body. He's a phony, an impostor. He's gone directly against almost every one of Prabhupada's mandates. He's doing more harm to the Krishna movement than any outsider ever could."

Bryant then launched into a diatribe against Swami Kirtanananda that went on for fifteen minutes. As I listened I became aware that there was definitely something different about him. I had talked with a lot of disgruntled Krishna devotees over the years, all of whom had tossed out various insults and accusations about the Swami. But regardless of how angry or disillusioned they were, they still referred to Kirtanananda in tones of respect, even awe. In contrast, Bryant spoke without fear or reservation.

"Why are you doing this?" I asked him.

"Because he stole my wife."

"I didn't think Ham was interested in women."

"He isn't. He's a queer. He hates women and encourages all the men at New Vrindaban to beat their wives. He didn't want my wife for sex. He wanted her